Апрель 1927.
Мир до сих пор немного (нет) в шоке с того, что Германия с неожиданной поддержкой в лице Польши и России вышли из Статута. "А что, так можно было?" - тихо спросили на задних рядах, заткнувшись сразу, стоило посмотреть на лица собравшихся. Что же, мир, как ни странно, не рухнул, война, как бы ни старались, не началась, да и в целом не так страшен чёрт, как его рисуют. По крайней мере, не так страшен, когда не расползся по всей Европе, а новости взяты под контроль, чтобы не допустить утечку в мир. Но что делать дальше? А мы не знаем.
Все совпадения с реальными событиями, личностями и заявлениями являются случайными.
Мы ОЧЕНЬ ждём Альбуса! Криденсу физически больно за нас всех, как ждём.
Рейтинг: R.
На форуме могут содержаться материалы, не предназначенные для несовершеннолетней аудитории.
Почему нет флуда? Никто, увы, не флудил. Хотите флуд? Пишите Боссу, вернёт это
кладбище.
Снова.

Phantastische Tierwesen: Vorzug

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Phantastische Tierwesen: Vorzug » ОМУТ ПАМЯТИ » Listen to the Rain [23.04.27]


Listen to the Rain [23.04.27]

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

Listen to the Rain
https://78.media.tumblr.com/a880d5b84a29646d4a0a6f92f1b82be5/tumblr_n0ba3isUpq1ri8yh5o1_500.gif
Gellert Grindelwald & Credence Barebone
Цвингер, Дрезден

Это ламповое дождливое уныние для нас, нарушаемое лишь ударами капель и словами, которые в наших жизнях значат слишком много.

0

2

Цвингер меж тем в любую погоду оставался местом, достойным звания его резиденции. Освещённый, представительный, восхитительный, угрюмый и в любое время суток не преступный, Цвингер прекрасно вписывался в сегодняшнюю дождливую погоду. Она подчёркивала другую его грань, выделяла не привычные тёплые, а холодные и бледные цвета, местами доминировавшими в его архитектуре. Нет, комплекс не выглядел вымершим, напротив: приобретал некоторый шарм, словно бы его вот-вот покинули, отправившись на каникулы, оставив при этом сад, дорожки и камины на свору слуг. Это складывало приятные, успокаивающие мотивы, под которые Гриндевальду хорошо думалось, хорошо работалось и в целом - было хорошо. Когда светило солнце, Цвингер находился во внимании всех, прямо как действия Геллерта, а когда наступала дождливая погода, он погружался в лёгкий мрак и уходил в уединение - как, снова, Геллерт, когда покидал сферу публики.
А ещё волшебника периодически тянуло на поговорить. Или на помолчать. Короче, на какое-то взаимодействие, которое будет подразумевать под собой участие другого человека, ибо, чего отрицать, Гриндевальд был довольно социальным, а присутствие других, как и участие в чужих жизнях, было для него практически необходимой составляющей жизни. А здесь, в Цвингере, было много всего, кроме людей. Удивительно ли, странно ли, предсказуемо ли, но тех, кому Геллерт бы доверял и кого желал видеть в своей резиденции, было едва ли много; едва ли они вообще были. Лишь только домовики, периодически появлявшиеся в комплексе гости, партнеры, Розье и... Криденс. Тихий, похожий на углового домового, нашедшего для себя несколько точек, в которых можно было забиться и не подавать призраков жизни. С любопытным и жадным взглядом, желавший идти на контакт с хозяином, но продолжавший оставаться домовым.
Познать мир магии - это не так-то просто, невозможно стать его частью в один день. Даже десятка лет может оказаться мало, особенно когда два десятка упущены. Гриндевальд это понимал. Как и знал, что ещё сложнее - познать себя, когда прежде не имел о себе ни малейшего представления. О своих силах, о своей природе, о своих сокровенных, потайных страхах. Так, он смело мог сказать, что знал Криденса куда лучше, чем тот сам себя, а потому имел представление о том, насколько мальчишка был впечатлён теперь. Снова. В очередной раз. Не только и не столько магией, сколько самим собой. Встреча с тёмным существом оставила след, как и вылазка обскура, но ещё больше, как полагал волшебник, его задел собственный страх. А это - самое сложное и грузное из того, что можно было обнаружить в себе; то, встречи с чем избегал даже Темнейший Маг, прекрасно знавший, куда оно способно было увести. Вопросом оставалось лишь то, сколько имело и как интенсивно Бэрбоун станет переваливать то, с чем встретился в пещере.
Своему порыву поговорить - или помолчать - с мальчишкой волшебник не противостоял. Не имелось ни единого повода этого не делать. Да и, если совсем честно, нельзя было сказать, что магу совсем уж плевать на этого не-сквиба. Он интересе и как экземпляр да оружие, и как пример боли, способной преображаться, красной нитью проходить через всю суть. Как бы в это не верилось, а оно Геллерту знакомо. Куда сильнее, чем могло показаться, глядя на сильнейшего (как минимум) тёмного волшебника, вероятно, в истории (или хотя бы нынешнего времени). Увы, таковым Гриндевальда сделала не природа, а он сам - его собственная месть, ответ и реакция на ту шутку, что она попыталась с ним сыграть. А Криденс - он тоже мстил, реагировал и давал ответ миру и природе, что сплелись воедино для злой шутки, сделав его тем, чем он стал. Разница лишь в той точке, с которой начал каждый из них, и в том, насколько осознанно - желанно - было движение по направлению кромешной тьмы, что совершал каждый из них. И, наверное, в этой разнице скрывалось всё самое интересное. Итог-то, в том или ином смысле, всё равно будет один. Как и чернота, что не вымыть и не вычистить с них обоих.
Мужчина какое-то время сидел на подоконнике в библиотеке, глядя на дождь и почитывая полученную корреспонденцию. Взгляд почти случайно - словно приближавшая его к реализации того, о чём подумал между делом - зацепился за темную фигуру на крыше в другом конце комплекса. Волшебник понаблюдал за этой фигурой с нескольку минут, прекрасная понимая, кто это, а после отставил письма.
Сделал какао лично. Геллерт вообще много чего умел, но редко видел смысл тратить на это время, когда были домовики и другие волшебники; сейчас же настал тот самый момент, когда магу захотелось сделать что-то простейшее своими руками, своей магией. Чтобы к этому не прикасались ни эльфы, ни кто бы то ни было ещё. При всём своём намерении пообщаться, сконцентрировано оно оказалось лишь на одной личности, в то время как остальные как-то в момент стали нежелательными. Словно они могли нарушить ту атмосферу, что создавал дождь, и перекосить его равновесие, в то время как Криденс... Криденс вписывался в эту серость лучше, чем в ясную, солнечную, теплую погоду.
Геллерт накинул лёгкую мантию-плащ на плечи, а рядом с ним повисли две большие чашки с чем-то приятным, шоколадным на аромат. Он неторопливо проследовал на крышу, отбивая каблуками ботинок почти в такт каплям дождя и создавая тем самым подобие эхо.
Большая стеклянная дверь на крыше открылась перед ним (если честно, почти всё это помещение из больших застекленных окон, вид и отсюда прекрасный, особенный). Палочка создала неуловимый глазу зонт, под которым оказался мужчина с чашками. Вальяжно-расслабленно подошёл к мальчишке и устроился рядом, сдув воду теплым заклинанием. Криденс уже был мокрый, однако теперь, когда зонт оказался и над ним, капли словно бы ударялись о пустоту, не задевая его. Чем не магия? Она и была. Сам же волшебник ничего не говорил. Просто протянул Бэрбоуну чашку какао с выразительным ароматом шоколада, оперевшись одой рукой о камень. Сухой, но прохладный, несмотря на магию.
Он не смотрел на мальчишку, не говорил, ничего не предпринимал. Просто находился рядом и молчал, смотря на открывавшийся с крыши вид на Цвингер. Под стук дождя о камень, траву, землю, стекла и невидимый зонт.

+1

3

Дождь еда-едва начинал моросить, когда Криденс бесшумно, словно невесомый призрак, прокрался на крышу дрезденского Цвингера. У него не было никаких видимых причин скрываться, но он уже привык действовать так: как можно тише, как можно незаметнее, чтобы не скрипнула дверь и не выпала из рук дурацкая брошюрка. Ему нужно было побыть одному и подумать. Ужасно хотелось спрятаться где-нибудь, как животному в норке, и терпеливо, смиренно сидеть, ждать, пока кто-нибудь наконец не найдёт его. Перекинувшись через ограждение, Криденс пристроился возле одного из некогда разрушенных купидонов и свесил вниз несоразмерно длинные ноги. До земли было далеко, но общечеловеческого страха перед высотой он не испытывал. Мелкие капли ударялись об искусные лица скульптур, стекая влагой по холодным щекам, рукам, крыльям, тряпью, по всему; дождь бился о белые камни, пока те, становясь всё темнее и темнее, не превратились в грязно-коричневые. Криденс смотрел, как те же самые капли падали в фонтаны, разлетались брызгами, расплывались кругами и становились неотделимы от остальной воды. Раньше дождь ему никогда не нравился. Дождь означал слякоть, сквозь которую придётся пробираться в старых ботинках; под дождём нужно было мёрзнуть и мокнуть, не имея возможности пойти домой, когда захочется; от дождя необходимо было спасать листовки, транспаранты и прочую бесполезную макулатуру. Слишком много дел и проблем, некогда остановиться и полюбоваться. А любоваться, как выяснилось, было на что.
Криденс прислонился плечом к бёдрам скульптуры, словно та была живым, способным подарить тепло существом. Он не скучал по своей прежней жизни, не скучал ни по своей приёмной семье, ни, говоря откровенно, по своим настоящим родителям, о которых не знал и не помнил ровным счётом ничего. Уже давно Криденс перерос тот возраст, когда не зазорно было тешить себя глупыми надеждами о том, что мама и папа, по какому-то случайному стечению обстоятельств пропавшие из его жизни, вернутся за своим потерявшимся сыном и заберут его к себе. И всё же вещи, произошедшие в пещере, надломили какую-то жизненно важную часть его самого, оставив её одинокой, опустошённой и совершенно запутавшейся. Он провёл долгие месяцы, безоговорочно убеждённый в том, что Геллерт Гриндевальд был не только абсолютным злом, но и виновником всех его страданий, а теперь тщательно выстроенная картина его мира серьёзно пошатнулась. Сейчас всё казалось совершенно иначе, кардинально другим, и Криденс не понимал, обманывался ли он сам или вновь давал обмануть себя другому. Геллерт Гриндевальд, воплощающий собой всё плохое, всё тёмное, что только было в слове "магия", снизошёл в его глазах до таинственного полубога, впускающего Криденса в свой дом, дарующего ему своё покровительство и свою защиту, и требующего взамен некоторую дань. Языческие боги часто требовали ритуальных убийств, и Криденс боялся, что когда-нибудь - может быть, совсем скоро - будет готов привести к нему на заклинание "жертвенных барашков".
Не только потому, что тьма была им. Не только из-за мести, злости, обиды - собственно, чего угодно. Но и потому, что Геллерт Гриндевальд, как единственный человек в жизни Криденса, был наиболее близок для него к понятию семьи. Когда сражаешься со всем миром, очень приятно вдруг встретить кого-то, кто видит в тебе что-то помимо жаждущего разрушений чудовища. Кто, по той или иной причине, не желает стать свидетелем твоей смерти. Криденс больше не боялся, что Гриндевальд сделает ему больно. Гриндевальд не идиот. Он не станет допускать одну и ту же ошибку дважды.
Услышав отдающие эхом шаги за своей спиной, Криденс моментально догадался, кому они принадлежат. Гриндевальд появился на крыше, словно призванный его молитвами. Криденс не обернулся к нему, даже никак не обозначил своё присутствие. Только медленно болтал ногами туда-сюда, туда-сюда, наблюдая, как десятки, может, сотни капель стекают по его ботинкам вниз. Странно, но холода он совсем не ощущал, хоть и дрожали пальцы, и липла ко лбу короткая чёлка, и зуб на зуб не попадал. А рубашку, наверное, скоро выжимать можно будет. Ну и ладно. Всё равно Криденсу ни чуть не жаль этот дешёвый кусок нелепой красной тряпки. Он напряг сгорбленные плечи, словно застеснявшись своего непривлекательного вида, как вдруг почувствовал... а точнее, перестал чувствовать стук дождя по макушке. Криденс растерянно поднял голову, но увидел лишь затянутое мрачными тучами небо. Поморгав, он заметил, как капли отскакивают от какой-то невидимой преграды. Наверное, магия. Почти всё в этом доме можно было объяснить магией. Очень удобно, когда не знаешь, что происходит вокруг.
Невыносимо вкусно запахло шоколадом. По инерции, даже не задумавшись, Криденс двумя руками принял у волшебника горячую чашку, сразу как-то алчно прижав ту к себе - словно кто-то злой вот-вот собирался отнять у него подарок.
- Спасибо, - сказал он упавшим до хрипа голосом, имея в виду и "зонт", и какао. Похоже, действительно замёрз.
Не сдержавшись, Криденс сделал жадный глоток и почти расплылся в невольной улыбке. Вся еда в доме Гриндевальда была очень-очень вкусной, спасибо домовикам, а какао было поистине великолепным. Где-то вдалеке прокатился гром, заставив несколько чёрных птиц соскочить с сосновых веток и перебраться под более надёжные навесы Цвингера. Не поднимая глаз на мужчину, Криденс неторопливо пил свой какао, пользуясь этим, чтобы не говорить. О чём говорить он, собственно, тоже совсем не знал. И не очень хотел. Гриндевальд не так уж часто первым приходил к нему, а, когда это всё же случалось, Криденс беспокоился, что умудрился ненароком провиниться. Но он ничего не сделал. Никто не запрещал ему выходить на крышу, а, значит, выходить было можно. Криденс поставил чашку на колени и вытер с лица успевшие натечь с волос дождинки. Всё было мокрым, и лучше ему нисколько не стало.

Отредактировано Credence Barebone (2018-07-18 21:39:21)

+1

4

Геллерт не торопился что-либо отвечать, просто смотря на мир сверху вниз, а то и просто сверху вдаль. Ему хотелось оказаться рядом с кем-то, вот и оказался. Что говорить, о чём - по дороге сюда вариантов было слишком много, чтобы и теперь выбирать хотя бы один из их. Если честно, с шоколадным какао под дождём хотелось помолчать, как в тех старых-злых шутках про романтичные ветреные натуры. Двое убийц сидели на крыше под дождём, укрываясь под общим магическим и согреваясь какао в молчании - скажи нечто подобное Геллерту, и о вылил бы целый ворох шуток и сарказма на все случаи жизни и уровня морального, как и интеллектуального разложения. Это, определёно... забавно. Особенно забавно с учётом событий в Нью-Йорке и того, с какими настроениями прежде обскур перешагнул порог Цвингера. В своём-то, скажем, интересе, Геллерт же ничего необычного не находил, прекрасная разбираясь 9в большинстве своём) в своих чувствах, эмоциях, реакциях и причинах как их возникновения, так и устранения. Так было в институте, так было с Альбусом (почти, тогда что-то всё же пошла не по плану), так было из года в год после, так оставалось и сейчас. Мужчина неторопливо сделал глоток какао, после переведя взгляд разноцветных глаз а чашку. Мутных глаз, не выражавших конкретики: мысли волшебника едва ли были сфокусированные на чём-то конкретном, беспокойно-подвижны, но невыразительно и почти бесцельны. Он просто... общался молчанием и присутствием? Иногда, хотя бы первые несколько минут, даже этого бывало достаточно.
Тишина, кажется, ещё на протяжении нескольких минут не нарушалась. Кругом царила гармония дождливой погоды. Геллерт знал, что он нарушит её первым, хоть ранее на благодарность ничего и не ответил - незачем. Всё это время он не смотрел на Бэрбоуна и просто находился рядом, составляя компанию мальчишке в попытке того.. скрыться? сбежать? спрятаться на самом высоком, о видном месте? Вовсе нет. Гриндевальд понимал, что в голове у носителя обскура и прежде было много, слишком много вопросов, которые едва ли успели улечься, а после посещения пещеры появились новые, старые же оказались вновь взболтаны и запутаны. Конечно, так или иначе волшебник воспользуется этим, потому что не очень хороший человек и меркантилен до чарующего омерзения, если таковое есть в природе, но сейчас правда, честное слово отодвинул прямую выгоду любого характера вне первого плана. По край мере, сознательной частью себя. Геллерт находился в процессе размышления, да и в принципе он человек, а людям иногда свойственно просто разговаривать, знаете ли. Сколько бы жизней они не отняли нисколько законов бы не нарушили - тем больше историй для того, чтобы ими поделиться. А человеческого в себе мужчина отрицать не собирался, как и отказываться: тёмные искусства и собственные демоны изжирали, коверкали его нутро и природу, однако она всё равно продолжала существовать, продолжала приносить эмоции и реакции, мотивировать. Геллерт Гриндевальд продолжал оставаться собой. Просто с каждым шагом всё менее и менее доступы для других людей, потому что давно перешагнул грани им доступ ого, чем, впрочем, не жалел делиться. И Криденс - помимо бытия оружия, мальчишка являлся ещё и прямым тому доказательством. Сему именно из вышеперечисленного - на суд тех, кто захочет узнать.
- Думаешь ли ты сейчас о чём-то, Криденс? - конец, мужчина нарушил тишину. Его голо сне звучал громко. Скорее, громкости было достаточно для того лишь, чтобы перекрыть звуки дождя. Хрипловато-баритонный, расслабленный, без выразительного эмоционального окраса, вкладывая в слова исключительно то, что вкладывал. Если Бэрюоун обойдётся одним лишь "и о чём, сэр", то они продолжат молчать. Если же мальчишке хотелось чем-то поделиться - а опыт и что-то ещё подсказывали, что он хотел - то непременно воспользуется моментов, хотя бы дав намёк на то, что занимало его. Разум, душу или тело.

+1

5

Криденс слизнул с губ лёгкую пенку какао, продолжая молча рассматривать скульптуры и размякшие дорожки между фонтанами. Место было по-настоящему волшебным, и Криденс, ещё недавно мечтающий сровнять претенциозное здание с землёй, начал питать к нему весьма тёплые чувства: за три недели Цвингер стал его новым домом, красивым и надёжным, и прогонять его прочь, по всей видимости, никто не собирался. Гриндевальду не понадобились ни кандалы, ни угрозы, чтобы не дать ему вернуться в цирк. И если первые дни Криденс верил, что уйдёт назад к мистеру Скендеру, как только наберётся сил и поймёт, что делать дальше, то теперь врать самому себе было бессмысленно. Он с самого начала не собирался никуда возвращаться. День за днём он бродил по дрезденскому Цвингеру подобно непривязанной собачонке, выдрессированной не отходить далеко от будки. Послушный, заглядывающий в рот хозяину щенок, готовый вставать на задние лапки и кувыркаться по команде за ради ласки - Криденс прекрасно осознавал своё положение. Это заставляло его краснеть и отворачиваться, стыдясь собственной продажной натуры, но не сбегать. Праведный господь, он никогда отсюда не сбежит.
Он вздохнул и сделал ещё один глоток, немного посмаковав сладкое какао во рту. Ни в салемской церкви, существующей в каких-то ненормальных условиях религиозного аскетизма, ни в цирке никто, разумеется, не считал необходимым тратить деньги на такую блажь. Криденс отъедался на цвингерской кухне, почти не стесняясь, пока услужливые домовики интересовались его предпочтениями и вкусами в еде. Домовые эльфы вообще были единственными, кто разбавлял одиночество Криденса своим незримым присутствием. Несомненно великолепный Цвингер казался Криденсу пустым и необжитым - сколько в нём таилось комнат, о назначении или существовании которых он даже не подозревал! Привыкнув жить бок о бок с людьми, он терялся в этом внезапно огромном личном пространстве, которое предоставил Криденсу его покровитель. Идти по неосвещённому коридору, зная, что в ближайших десяти комнатах может не быть ни души, было дикостью. Иногда, чтобы уснуть, Криденс представлял, что за стенкой засыпают, шёпотом переговариваясь, его младшие сёстры.
Тогда ему становилось легче, пока он не вспоминал, что своими руками выкопал могилу как минимум одной из них. Что случилось с Модести, Криденс малодушно боялся даже спросить. Как жить дальше со знанием того, что по твоей вине умерла или без вести пропала беззащитная восьмилетняя девочка, он не имел ни малейшего понятия.
Голос Гриндевальда, едва перекрывший мерный стук дождя, вывел Криденса из оцепенения. Он скосил глаза на мужчину и крепко стиснул остывающую чашку в пальцах, хватаясь за любую возможность согреться.
- Нет, сэр, - выпалил Криденс и осёкся, тут же пожалев о своей поспешности.
Зачем он так? Почему было не поговорить? Потупив взгляд, Криденс сказал чуть менее уверенно:
- То есть, немного... О своей семье, - пояснил он, впрочем, не давая понять, какую из двух семей имеет в виду. Поднявшийся ветер заиграл с кронами росших вокруг комплекса деревьев, заглушая его невнятное бормотание. Так что пришлось сделать глубокий вдох и, заранее отрепетировав в голове вопрос, повысить голос: - Почему здесь никого кроме нас нет? Дом ведь такой большой. Где ваша семья?
Сделав над собой усилие, Криденс сел полу-боком и стал смотреть куда-то в область плеч волшебника. Гриндевальд знал о нём и его приёмной семье практически всё: даже самые деликатные подробности, о которых не принято говорить посторонним - такие как, например, побои или его животный страх перед матерью. Криденс буквально выворачивался перед ним наизнанку, позволяя увидеть всю боль, что делала его тем, кем он являлся, в то время как познания самого Криденса о нём были весьма поверхностны и смутны: он знал, что Гриндевальд был немцем, знал, что магическое сообщество считает его опасным преступником, и из газет, которым Криденс был не очень-то склонен доверять, знал кое-что о политике, которую он вёл. Наверное, Гриндевальд был богат, раз мог позволить себе жить в таком доме, но родился ли он в знатной семье или приобрёл своё состояние по мере жизни? А может быть для того, чтобы жить тут, ему вообще не нужны деньги? Домовикам ведь не надо платить.
Поникший под дождём Цвингер казался ещё более опустевшим, чем обычно. Гости в нём были явлением настолько редким, что за почти что месяц жизни в нём Криденс успел познакомиться или зацепить краем глаза лишь пару-тройку волшебников. И родственными узами, пускай и очень-очень дальними, с хозяином дворца была связана лишь семья Ставрогиных. А что другие Гриндевальды? Не может же он быть один на целом свете!
- Вы не женаты, да? - понуро уточнил Криденс быстрее, чем Гриндевальд успел что-нибудь сказать. Медленно, крайне осторожно он стал поднимать глаза всё выше и выше, надеясь, рано или поздно, столкнуться с мужчиной взглядами совершенно не похожих друг на друга глаз. - И детей у вас нет. Если бы я был нормальным, я бы хотел, чтобы у меня была семья.
Криденс чуть скривил губы, как всегда бывало, стоило ему сказать что-то, что причиняло ему боль, и, резко передумав встречаться глазами, отвернулся обратно к тёмно-серому горизонту. Изогнутая молния тускло сверкнула где-то за деревьями, а затем с опозданием грянул гром, заставив Криденса вздрогнуть всем телом. Он всегда старался быть честным, даже при том условии, что существовали вещи и мысли, в которые ему совсем не хотелось посвящать мистера Гриндевальда. Обидно будет, если волшебник просто уйдёт от ответа.

+1

6

Стоило ли быть честным с мальчишкой человеку, которого привыкли (несправедливо, конечно же) называть бесчестным? Вероятно. Гриндевальд не любил рассказывать о себе; не о том, что выходило за пределы его убеждений, политических планов и магии, по крайней мере. Однако это не отменяло факта наличия жизни за пределами амбиций, как и историй, которые мужчина в потенциале мог рассказать. По большей часть, он едва ли видел смысл делиться ими, как и зачастую не имел желания. Если же желание появлялось, то обращался к своим проблемам с доверием, прекрасно зная, что каждое сказанное слово может обернуться против него же, а потому редко углублялся во что-то действительно личное, если только не собирался пустить о себе очередной слух, запутать или озадачить того, с кем разговаривал. И наверное не имелось причин открывать Криденсу больше, чем другим: волшебник знал о нём всё, в то время как мальчишке бы хватило и не знать ничего, он бы принял да смирился с таким вариантом. Но только неправильно было бы сказать, что Бэрбоун такой же, как и все другие. И обскурия в нём, и история жизни, и характер, и та извращённая самобичевальная преданность, что он испытывал по отношению к не отвернувшегося от него после всего Гриндевальду - всё это выделяло мальчишку на фоне других, и если тот ещё не привязался к темнейшему волшебнику всеми своими нервами и бытием, то несколько откровений могли поспособствовать этому. Геллерт не ожидал от Криденса бурной реакции, одобрения тоже, если бы вдруг поделился историей-другой. Но что он также знал наверняка, так это то, что Криденс будет слушать. Жадно, благодарно. Едва ли сможет осудить, но в каком-то смысле сможет понять, как и бережно сохранить то, что ему доверили услышать - ведь очевидно, что Геллерт мало кому доверял, особенно свои истории жизни, а значит это что-то личное, исключительное, не для всех. И, наверное, это могло бы помощь и мальчишке, и магу наполнить Цвингер временами недостающим общением. Ведь, в самом деле, сколько бы волшебников не поддерживали Гриндевальда, его страна находилась под пристальным вниманием, без повода к нему старались не приходить, а все прелести не прямой войны имели место быть, подчёркивая глупость внешнего мира. Возможно, в таких условиях Криденс имел право знать хоть что-то. Хотел ли он увидеть в Геллерте человека? Или почувствовать родственную душу? Или убедиться, что всё это - не вымысел, а нечто столь же реальное, как и стены церкви или Цвингера? Кто знает, сколько этому человеку оставалось жить, потому в общем и целом ему правда можно было подкинуть какие-то крупицы о себе. В своём нынешнем порыве и настроении, по крайней мере, Геллерту казалось именно так.
Когда мальчишка задал свой первых вопрос, Геллерт как раз делал глоток какао. Опустил чашку, неторопливо перевёл взгляд прямо на Криденса, не спеша отвечать. Во-первых, думал, надо ли оно ему. Во-вторых, наблюдал за реакцией Бэрбоуна на им же заданные вопросы. В-третьих, планировал посмотреть, замолчит ли мальчишка сразу после озвученного или же поспешит исправиться, дополнить их, уточнить, а может даже извиниться.
- Зачем мне семья? - меланхолично отозвался маг, неизменно глядя прямо на обскура. В самом деле: отцу помог уйти в лучший мир, дяде тоже, женщины вообще странная часть семьи. И сказать, чтобы Геллерт что-то потерял от этого, сожалел... Это было бы не практично, слишком расточительно. У него слишком много дел впереди, слишком много опасностей и нестабильности, чтобы задаваться подобными вопросами. Заводить семью во время войны - это одна из самых больших глупостей, на которую способен пойти человек. Геллерт не относился к числу тех, кто на неё шёл. Он вообще не относился к глупцам, даже по мнению своих самых ярых противников и врагов. - Ты думаешь, будь у тебя другая семья, своя собственная, жизнь стала бы лучше? Проще? В ней появился бы смысл? - мужчина чуть закинул голову назад, а один уголок его губ поплыл наверх, пока он говорил. - Если ты допускаешь такое желание, то может быть ты нормален в большей степени, чем думаешь сам. Или просто не знаешь, зачем тебе семья, - приподнял одну ногу, уперев её о каменное ограждение и устроив руку на колене, чуть свисала вниз. - Вот скажи, Криденс: что бы ты с ней делал? Какой она была бы? - брови чуть приподнялись в ожидающем уточнении, а кончик губ так и замер в своём положении. Мужчине забавно, занимательно, смешно. Не грустно, но... но приторно. Не в смысле "сладко". Бэрбоун затронул довольно неприятную, от части даже раздражавшую тему, но Гриндевальд вовсе не против поговорить и об этом. Его расположение сегодня позволяло даже большее.

+2

7

Криденс понурился снова, смахивая с ограждения налетевший влажный листик. Мистер Гриндевальд говорил логичные, вполне разумные вещи, и всё равно они смутно ощущались как-то не так, как-то не совсем правильно. Разве не у каждого порядочного человека должна быть семья? Криденс почти не помнил своё детство в приюте, однако вид голодных осиротевших ободранцев навсегда внушил ему страх перед беспризорностью и одиночеством. В доме Бэрбоунов было очень, очень плохо, но - и это Мэри Лу не уставала напоминать - на улице ему было бы ещё хуже. Там бы никто не стал кормить его и одевать. Пришлось бы воровать и побираться, а потом, став постарше, пойти работать на консервный завод. Консервный завод вообще был главным действующим лицом всех его детских кошмаров, и Криденс нисколько не удивлялся тому, что за долгие двадцать лет ему так и не достало смелости сбежать из дома и пойти работать хоть куда-нибудь.
- Да, я так думаю, - угрюмо подтвердил Криденс, уже отнюдь не уверенный в собственных словах.
Чего он, в самом деле, ожидал от понятия "семьи"? Семья была чем-то эфемерным и волшебным, не имеющим чётких очертаний. В голове Криденса она представала вроде дерева или дома на детском рисунке: общие, лишённые конкретики формы, палки и кружочки, топорные цвета, выхваченный памятью не совсем верный образ действительности. Встреча со Ставрогиной и её сыном произвела на Криденса сильное впечатление: причастность к чему-то настолько простому и естественному, к чему-то настолько светлому оставила след на его мироощущении, в корне изменив представление о нормальной семье. Раньше ему не с чем было сравнивать. А теперь он увидел, как может быть иначе, и ему подсознательно хотелось увидеть это снова. Миссис Ставрогина завела ребёнка не для того, чтобы выглядеть благородной и жертвенной женщиной в глазах окружающих. Миссис Ставрогина завела его, потому что любила. Ему было чуть-чуть обидно, что мистер Гриндевальд этого совсем не понимает. Но как было сказать ему? Криденс не знал, как объяснить хоть что-то из этого. Он не выдержал, повернулся к волшебнику обратно с каким-то больным отчаянием в глазах, смаргивая с ресниц приставшие дождинки. Кончик носа у него был жутко красным от холода.
- Я бы её любил. И защищал, - ответил Криденс, словно вопрос оскорбил его. - Я бы никому не позволил тронуть тех, кто мне дорог. Никому, понимаете? - Он смотрел на Гриндевальда предельно серьёзно, окаменевший, словно одна из статуй. Всем своим видом показывал, что не преувеличивает и тем более не шутит. - Я любил Модести. Она была хорошая, понимала меня. Мы ходили за руку. Играли иногда. Я не хотел, чтобы ма била Модести. Так сильно не хотел, что убил её. И я думаю, что я... Что вы... - попытался сказать Криденс, оборвался подстреленной птичкой и тяжело вздохнул. Слова ему не давались, и он проглотил их. Он посмотрел на свои руки, вспоминая фантомные прикосновения чужих пальцев, и, по-прежнему не продолжая, вытянул их вперёд, высунулся за невидимую преграду. Дождик забарабанил по коже, приятно стекая между растопыренных пальцев. Насколько бы проще всё было, если бы вода была способна смыть не только грязь, но и все те ужасные и прекрасные вещи, что помнили его руки. Иногда ему хотелось зарыться в эти воспоминания с головой. Криденс смутился, заметив улыбку на лице волшебника, и договорил, надеясь, что Гриндевальд без лишних слов поймёт, к чему он вёл: - У меня больше никого кроме вас нет.
Я бы убил за вас.

+2

8

Криденс телом давно вырос, будучи едва ли не выше (или выше, если выпрямится?) Геллерта. Взрослый физически , но не созревший духом. Он оставался ребёнком: обиженным, замкнутым, недолюбленным и, что самое важное, запутавшимся. Кинь его в мир, и он, быть может, выживет, но не сможет ни найти себе достойного места, ни выразить себя в полной мере, ни принять себя, ни прикоснуться к счастью, как и к чему-то большему, значимому. Его прошлое оставило отпечаток, что никто, кроме Гриндевальда, неспособен был обернуть в пользу, подтереть и обратить во спасение. Короче говоря, Бэрбоун был тем самым идеальным материалом, которым можно было управлять, лепить, вертеть как угодно. Стоило только уметь, о, а Гриндевальд был манипулятором весьма себе искусным. Сам процесс лепки, управления - само оно воспринималось (и, по сути, так и было) являлось проявлением внимания и небезразличия, что и требовалось Криденсу больше всего. Нет, Геллерт видел, что мальчишка не глуп и многое понимал о своём покровителе, однако эта потребность, необходима быть признанным, понятым и направленным, она перекрывала то многое, что способно было оттолкнуть, напугать и заставить передумать.
Вы посмотрите: этот мальчишка знал такие слова и чувства, как любовь, защита, альтруистический порыв. Темнейший волшебник тоже был знаком с ними, однако едва ли они занимали важное место в его сердце, переполненном амбициями, предрассудками, высокими целями, ненасытной любознательностью и эгоцентризмом. Этот мальчишка озвучивал все эти слова, и столько всего в его юной душе отзывалось, выражалось даже внешне, даже вне слов, даже если вовсе ничего не говорить.
Геллерт неизменно полу-улыбался, смотрел на мальчишку, заглядывая в душу и высматривая всё то, что тот сейчас хотел, но не мог выразить. Занимательно. Мужчина даже сказал бы, что трогательно, если, конечно, правильно трактовал смысл этого слова. Интересно, не запирай этот недо-волшебник магию в себе, не окажись он в приюте, какими бы он стал? Нашло бы выражение в нём то светлое, что несмотря ни на что проскальзывало сейчас, осталось бы что-то болезненное, ненормальное? Впрочем, сослагательного наклонения история не знала, и даже у маховиков времени имелся как свой лимит, так и свои законы, нарушать которые было нельзя, да и едва ли возможно.
Мужчина молчал, и спустя полминуты молчания улыбка с его лица сползла. Ещё секунд пятнадцать он смотрел на Криденса, после чего отвёл от него взгляд и уставился в небо, на невидимую преграду, о которую ударялся дождь. Как же, однако, интересно складывать судьба. Ему самому вроде как и плевать на этого мальчишку - убьёт его без зазора совести, если потребуется, но с другой стороны та искренность, абсолютная незапятнанность Бэрбоуна, его молчаливое, но неизменное присутствие уже стали частью жизни расчётливого опаснейшего из преступников. Он не мешал Гриндевальду, вызывал вполне живой интерес, и временами компания Криденса даже была волшебнику приятна. Вот, к примеру, как сейчас: он будто бы компенсировал что-то утерянное Геллертом, недостающее или выброшенное из жизни во имя тёмных искусств, амбиций и власти. Быть, может, оно и неплохо. Маг не возражал, пока оно ему не мешало и приносило свои плоды. Сыграть в того, кому не всё равно, он смог бы в любом случае. Почти приятно, что не всё в поведении-отношении волшебника в этой истории являлось игрой.
Еще с десяток секунд молчания, и Геллерт устроил руку на шее Бэрбоуна, сжав пальцами у линии волос, чуть наклонившись к нему и подтянув того к себе же.
- Я знаю, Криденс, - его бархатный баритон не перекрывал звука дождя, будучи тихим и однонаправленным, но поскольку мужчина был очень близко, то его было более чем реально услышать. К тому же, мальчишка ведь всей своей натурой желал услышать его, потому прислушивался и был особенно внимателен. - Не переживай об этом. Твой дом теперь рядом со мной, ты теперь со мной. Не бойся принять этого, - невидимый зонт над ними исчез, и холодные капли принялись тарабанить по мужским фигурам, в момент заставляя либо заново промокнуть, либо тоже стать мокрым. Специально, почему бы и нет. Геллерт человек своеобразный, как и его мотивация, и способы мотивировать. - Ты замёрз, пройдём. Дождём можно наслаждаться и под навесом.

+1

9

Где-то глубоко внутри себя Криденс чувствовал, что всё происходящее с ним и вокруг него чрезвычайно неправильно. Нездорово было питать к Гриндевальду привязанность, ненормально было подставляться под его руки, под любое безболезненное прикосновение, вместо того, чтобы бежать из этого проклятого места, сверкая пятками. Криденс не был дураком: понимал, что интерес волшебника к нему вызван и подпитывается обскуром, а не его характером, внешностью или - даже думать об этом было смешно - душой. Внимание выдавалось Криденсу дозами, и дозы эти могли в любой момент закончиться. Он хватался за эти жалкие крохи любви, словно одержимый: внимал каждому услышанному слову, будто те были частью какой-то сакральной молитвы, с охотой отзывался на каждый жест Гриндевальда, с готовностью шёл, куда тот укажет, делал, что тот прикажет - послушный, преданный и совершенно несчастный. Его накопленная за двадцать лет любовь до боли желала найти выход, и Криденс был согласен отдать всего себя даже Гриндевальду, лишь бы испытывать в своей жизни что-то помимо чёрной, отравляющей всё его естество ненависти к миру. Обскур ведь, знаете, тоже способен убить без зазрения совести, стоит Гриндевальду ещё раз предать его доверие. Но до тех пор он будет самым верным, самым лучшим сторожевым псом, какого можно себе представить.
Вздрогнув, Криденс попытался вжать голову в плечи, однако чужие пальцы на шее не дали ему сделать этого. Это не было неприятно, даже не больно, на самом деле, но Криденс всё равно издал какой-то странный звук на грани испуга и предвкушения: выдохнул, не смея больше вдохнуть, и замер как кролик при виде проголодавшегося лиса. Прикосновение к его шее было требовательным и властным, не имеющим ничего общего с теми утешающими объятиями, в которых когда-то прятался забитый матерью мальчик из Нью-Йорка. Кровь резко прильнула к лицу, загудела в ушах и заставила Криденса опустить глаза в попытках хоть как-нибудь избежать всего вот этого. Он не знал, как реагировать на это или на слова Гриндевальда, проникающие в его нутро и разрастающиеся в нём сорняковыми зарослями. Криденс рвал их и рвал с того самого момента, как впервые увидел мистера Грейвса на одном из салемских митингов, однако именно они, в конце концов, выстелили ему дорогу к дрезденскому Цвингеру почти пять месяцев спустя. Криденс не представлял, как избавиться от них. И не думал, что это - чем бы это ни было - когда-нибудь пройдёт. Интересно, что за тьма гнездилась под рёбрами Гриндевальда, раз волшебник смог сделать с ним такое?
Обскур мог бы силой раскрыть его грудную клетку и посмотреть. Вот только вряд ли дело было в костях, лёгких или сердце Гриндевальда.
Криденс почувствовал, как дождь вновь забил его по макушке: капли стекали по лицу, собирались на подбородке и медленно спускались вниз, огибая адамово яблочко. Он сглотнул, чувствуя как оно, мокрое, дёрнулось под натянутой кожей. Не издавая ни звука, Криденс следил за Гриндевальдом из-под полуопущенных ресниц: мир словно бы замедлил своё течение, снисходительно позволив ему наблюдать за тем, как обыкновенно зачёсанные назад волосы волшебника мокнут и треплются под порывами ветра. Потемневшие от воды пряди залезали куда-то на лоб, выбивались из-за уха, и Гриндевальд был настолько близко, что Криденс смаргивал, боясь, что волосы мужчины коснутся его лица. Никто другой никогда не оказывался настолько близко к нему, и испуганный этой непривычной близостью Криденс разрывался между желанием оттолкнуть и желанием не делать ничего - просто посмотреть, к чему это приведёт. На какой-то головокружительный миг ему пришло в голову, что мама действительно могла быть права, что Гриндевальд был всего лишь тёмным волшебником, приспешником дьявола, намеревающимся провести над ним какой-нибудь страшный греховный ритуал, собирающимся высосать из него душу и... В панике Криденс разомкнул губы, попытался сказать "не надо", но услышал лишь сдавленный хрип, который, как он слишком поздно понял, вырвался наружу из его собственного горла. То и дело сглатывая от волнения, он смотрел, как капли дождя огибают очерченные скулы мужчины, скапливаясь в белёсых усах, пока последняя фраза Гриндевальда не разорвала повисшую ненадолго тишину.
И фраза была настолько простой, настолько не вяжущейся с "тёмными магическими ритуалами", что Криденс не сразу осознал чего именно Гриндевальд от него ждёт. Он так увлёкся, что, кажется, всё прослушал.
- Что? - растерянно переспросил Криденс, выдавая себя с головой. Голос почему-то был совсем слабым. - А, да... Простите, сэр.
Одним быстрым движением Криденс перекинулся через ограждение обратно, спрыгнув на крышу рядом с Гриндевальдом. Чашка с недопитым какао до сих пор была крепко прижата к его груди, словно последняя опора. Дождь лил прямо в неё, но Криденс не додумывался даже закрыть её ладонью. Все его мысли смешались в кучу, и больше всего Криденсу хотелось оказаться одному в своей комнате. Лечь лицом в подушку и лежать, пока окружающий мир вновь не покажется мало-мальски спокойным местом. Он стоял согнувшись, ни на шаг не отойдя от Гриндевальда, даже не попытавшись укрыться под каким-нибудь навесом или выступом. Знал, как вернуться обратно в здание, но не делал и движения в сторону стеклянной двери. Если бы Гриндевальд вдруг передумал и, решив зло пошутить, сказал ему оставаться здесь, Криденс бы, наверное, так и продолжал неподвижно мокнуть под дождём, пока его благодетель не сжалился бы и не пришёл за ним. Он почувствовал, как эта ужасная мысль превратилась в давление в глазах, и часть его вдруг возжелала расплыться по зданию мрачной разрушающей массой, разломав пару несущих конструкций точно так же, как ломалось что-то внутри него самого.
- Я хочу ещё какао, - тихо сказал он, лишь бы сменить щекотливую тему и заговорить о чём-нибудь безопасном.

Отредактировано Credence Barebone (2018-07-20 21:40:45)

+1

10

- Криденс, ты промок, - направляющий голос, не дававший скрыться внутри себя, спокойно прозвучал где-то довольно близко.
Приходилось буквально вести, почти что подталкивать Бэрбоуна к застеклённому навесу, приобняв его одной рукой за плечи, чтобы тот не стопорился. Геллерт не успел промокнуть столь же сильно, как мальчишка, и пока пострадали в основном его голова и ворот накинутой пальто-мантии, что тоже ненадолго. Он не боялся дождя, но отчасти искал повода скрыться от него, а отчасти призывал таким образом оживить Бэрбоуна, готового в любой момент слиться с каплями воды, с туманом, стать ничем, стихией без причины и стоп-слова. Да, Геллерт достаточно близок к тьме, достаточно часто прикасался к ней и очень точно запомнил то ощущение, что испытал, когда обскур затянул его, соприкоснулся с ним, чтобы теперь ещё более точно улавливать то, что скрывалось внутри Криденса. И, как ни крути, то, что снаружи, связано с тем, что внутри мальчишки - это всё же единое целое, второе есть лишь реакция первого со взаимным влиянием. И на эту тему у волшебника были свои планы в смысле посвящения Криденса.
Они оказались в застеклённой части крыши, дверь за ними закрылась. Простым заклинанием волшебник подсушил их обоих, избавив от сырости. Волосы не стал приводить в порядок, потому сзади они оказались едва взъерошенными, а спереди упали на лоб и к ушам, немного изменив выразительные черты лица (наверное, надо подстричься снова). Криденсу повезло чуть больше, у него длина не позволяла одной лишь влагой или сухостью в принципе чтобы то ни было менять. На что, впрочем, плевать. Дождь продолжал бить за окнами по стеклу и крыше, но уже не затрагивал мужчин никоим образом. Это создавало своеобразное ощущение. Толи безопасности, то ли замкнутости, то ли нахождения где-то на границе возможных миров.
- Присядь, - он кивнул на диван, буквально усадив мальчишку, чтобы тот не подвисал, не мялся и полноценно занял место. Сам волшебник устроился на диване рядом, закинув и вытянув руку на изголовье. Щелчок, появился эльф. - Сделай какао с печеньем, - и исчез. Вопрос закрыт.
Вот теперь Геллерт был намерен поговорить о чём-то значимом, судя по всему, и наверное мальчишка имел возможность это как понять, так и почувствовать. Хорошо бы ещё с этим же смириться и понять всю ту благодарность, что стоило выражать этим жестам со стороны Гриндевальда.
- Есть кое-что, что мне надо тебе прояснить, Криденс. Раз и навсегда. Мне важно, чтобы ты это понял, - он в полуобороте смотрел на обскура, закинув ногу на ногу. Совершенно расслаблен, но настроен решительно. Скажи ему что о какао, о погоде, о квиддиче, прекрасном вкусе Темнейшего или крысах в подвале, и Геллерт откинет этот уход от темы, не планируя отступать от ого, что намеревался сказать. Когда запланировал? Ну, наверное... давно, в каком-то смысле. Или окончательно решил, пока они сидели на крыше. - Скажи мне, Криденс, как ты думаешь, почему ты со мной? Я знаю, ты часто размышляешь об этом. Ты не глуп, как может показаться на первый взгляд, я ведь знаю, что ты очень многое понимаешь.

+1

11

Двигался Криденс медленно, как во сне: дождь его совсем не беспокоил, и даже хлюпающие ботинки с насквозь вымокшими носками казались не большим, чем внешним, очень малозначительным раздражителем. Ведомый Гриндевальдом, он покорно шёл и дошёл бы с ним до самых адовых врат, не сопротивляясь, не осматриваясь по сторонам, даже не дыша громче положенного. Он не понимал, что такого особенного произошло на крыше, что заставило его чувствовать себя таким смущённым и растерянным: просто это "что-то" вдруг застало его врасплох, дав под дых и лишив хрупкого равновесия. Чувство было похоже на испуг, скапливающийся в желудке лёгкой тошнотой и отдающий покалыванием в пальцах, но самого Гриндевальда он больше почти не боялся. Гриндевальд его воспитывал, кормил и одевал - собственно, делал всё то, что когда-то делала для Криденса мама. Вот только делал он это по отличающимся от извращённого альтруизма Мэри Лу причинам, подноготную которых (как и полную картину происходящего) Криденс видел не совсем ясно. Словно смотришь на улицу сквозь занавешенное дождём оконное стекло: кое-какие недостающие детали, размытые крупными каплями, приходится додумывать самому.
Мурашки толпой пробежали по телу Криденса, когда Гриндевальд использовал на них какое-то осушающее заклинание. Ему не очень-то нравилось, когда волшебник направлял на него волшебную палочку (слишком живы были воспоминания о встрече, которую организовали ему американские авроры), однако приятно было наконец-то очутиться в тепле. "Наслаждаться дождём под навесом" и вправду оказалось куда удобнее: теперь слышно было, как барабанит он по стеклу и подоконникам, и равномерное, однообразное "тук-тук" действовало на Криденса успокаивающим образом. Он сел на диван, подчинившись прихоти мужчины, и даже расслабился настолько, чтобы стащить с себя абсолютно сухие ботинки и забраться на диван с ногами. Пока Криденс скукоживался и обнимал себя за колени, Гриндевальд успел отдать распоряжение взявшемуся из воздуха домовику: неожиданно для себя Криденс почувствовал, как уголки его губ самую малость подскочили наверх. Спохватившись, он тут же согнал улыбку с лица и напустил на себя сосредоточенный вид - не хватало только радоваться какао с печеньем. Теперь, когда Гриндевальд находился не так близко, было уже совсем не страшно: расхрабрившись, Криденс даже пару раз окинул его изучающим взглядом, однако странное, походившее на незнакомый ужас чувство не вернулось. Может быть, он просто заболел? Раньше он часто простужался, и тогда ему тоже было и жарко, и холодно в один момент. Но надо ли говорить об этом мистеру Гриндевальду?
Однако лишь посмотреть на присевшего рядом волшебника было достаточно, чтобы тотчас отбраковать эту глупую затею. Криденс действительно понимал и замечал многое из того, на что обычный человек, быть может, даже не обратил бы внимания: то, что с ним хотят поговорить о чём-то важном, он выявлял мгновенно; весь обращался во слух, напрягался, словно животное, готовящееся к броску. Пожив в доме Бэрбоунов несколько лет, научишься определять мельчайшие оттенки эмоций, если те сулят для тебя нечто плохое или серьёзное. Он знал и смирился с тем, что материнское воспитание ещё долго будет довлеть над ним. Пожелай Гриндевальд его наказать - Криденс распознал бы его намерение ещё до того, как рука волшебника нашла ремень.
Уткнувшись носом в колени, Криденс задумчиво свёл брови к переносице, как будто Гриндевальд загадал ему какую-то немыслимо сложную загадку, и, чтобы найти на неё правильный ответ, нужно хорошенько постараться. Ему понадобилось время, чтобы переварить озвученное, но затем он всё же неуверенно, шажок за шажком, стал подбираться к ответу:
- Потому что вам нужен обскур, - попробовал он, решив начать с простого. Это было очевидно и не вызывало вопросов. Гриндевальд интересовался обскуром что тогда, в Нью-Йорке, что сейчас: разница была лишь в том, что теперь они оба знали, кто являлся его загадочным носителем. С опаской Криденс взглянул на лицо волшебника, проверяя, какую реакцию вызовут в нём те или иные предположения: прощупывал почву, в любую минуту готовый взять свои слова назад. - А мне нужна ваша помощь. Вы обещали, что поможете, - напомнил он с толикой волнения. - Я знаю, что вы не очень хороший человек, мистер Гриндевальд. В газетах писали, что вы злой и хотите изменить магические порядки. А другие волшебники не хотят. Думаю, если с вами будет обскур, то все будут вас бояться и послушают, - это был интересный поворот мысли. Криденс попытался развить его дальше, но, смешавшись, просто выдал всё как на духу: - Мне всё равно, какие будут порядки, и чего хотят другие волшебники - тоже всё равно, потому что они все меня ненавидят. Ну так я тоже их ненавижу, пусть горят адским пламенем! Я читал, что вы тёмный маг, и что вы сбежали из тюрьмы, и ещё много нехороших вещей, зато вы не пытались меня убить. И впустили в свой дом, даже когда я... - Он передёрнул плечами и не договорил, не посчитав нужным. Опустив голову, Криденс упёрся лбом в колени, из-за чего голос его стал глуше и менее разборчивым. - Мне здесь очень хорошо, сэр. Тут красиво и всегда тепло, и много разной еды и книжек, и у меня даже есть своя комната. Можно просыпаться, когда захочешь, и ложиться тоже. И ещё можно не притворяться кем-то другим.
И ничего из этого не досталось бы ему, не окажись Криденс полезен. Как однажды "добрый и прекрасный мистер Грейвс" не забрал его, бесполезного сквиба, от жестокой матери, так и всё это счастье на деле принадлежало обскуру.
Криденс едва успел договорить, как чуть не подпрыгнул, точно ужаленный, от раздавшегося в паре футах щелчка. Резко вскинув голову, он открыл глаза, огляделся и наткнулся на тощую фигурку шарахнувшегося домовика. Горячее какао с печеньем уже красовались на столике у дивана, и, стоило Криденсу моргнуть, как эльфа уже и след простыл. Взять своё угощение он, впрочем, не решился. Впал в какое-то подобие оцепенения, дожидаясь, что скажет Гриндевальд на его эмоциональную тираду.

Отредактировано Credence Barebone (2018-07-21 12:38:25)

+1

12

Сейчас Геллерт ни на что не отвлекался. Ни на дождь, ни на, кажется, раскаты по небу, ни на стекло, ни на то, что и как умудрилось высохнуть, и эльф не взывал в нём никаких изменений. Он прямо смотрел на мальчишку, едва щурясь, и без стеснения рассматривал его, отслеживал реакцию. Почти откровенно давил, хотя на деле - лишь не уменьшал своего  обычого личного пространства и того, что могли почувствовать от его присутствия другие люди. Криденс о многом мог догадываться, многое ощущал, но на деле не имел понятия о главном. Об очень многом. Криденс зациклен на себе, подобно насекомому или лошади с щорами, и его мирок едва ли имел даже двор, будучи неимоверно ограниченным. В том вина, конечно, внешнего мира, но это можно было изменить - и эти изменения уже требовали движения самого обскура, а не кого-то извне. В таких случаях некоторое давление способно было дать нужный эффект, потому что когда твой дом прижимают, ты невольно выглянешь для того, чтобы посмотреть на наглеца. А там и обнаружишь, что, оказывается, давление называется ветром, и вообще-то мир вне четырёх стен жалкой каморки тоже существует. И в нём тоже можно быть. Если правильно выйти.
- Ты бы никогда не заинтересовал меня, если бы не был обскуром - это правда. А знаешь, почему? Потому что и я бы никогда не заинтересовал тебя, - недолго выждав, волшебник начал с довольно... прямого, неоднозначного, странного утверждения. - Если бы ты не носил обскурию, это значило бы, что либо жил бы сквибом среди людей, как и до событий в Нью-Йорке, либо среднестатистическим волшебником в магической семье, либо вообще никак не перенял бы волшебного наследства, а значит и о магии бы не узнал. Я же не оправился бы в Нью-Йорк, не найдя для себя причин тратить на это время, - он почесал одним пальцем подбородок, скосив взгляд на руки Бэрбоуна. - Как волшебник ты бы мог заинтересоваться моими взглядами, или же найти их неприемлемыми. Следовательно, стать воином моей армии или, если бы помешал, тем, с кем я или мои люди расправились бы без единого сомнения, -  снова вернул взгляд на лицо мальчишки, уставившись ему прямо в глаза. Ни тени улыбки, только обжигающий, вбивавший в землю факт. Факт за фактом. - Ты, откровенно говоря, был бы другим человеком, Криденс, и не испытывал бы то, что испытываешь сейчас. Е искал бы того, что ищешь. Как, впрочем, я и не проделал бы всё то только для того, чтобы найти редчайшее из магических творений, - маг той рукой, что лежала на изголовье, чуть соскользнул и пальцем коснулся шеи мальчишки, поигрывая с его не отросшими волосами, что в нынешнем его положении были доступы и открыты более чем. - Но ты оказался не магглом, не сквибом и не волшебником. Ты - одно целое с обскурией, и это твоя природа, как и твои потребности. Особенная, интересная, вне сомнения привлекательная для меня. Но по большему счёту, дело даже не в ней. Ты рядом со мной, потому что это поведение естественно, Криденс. В нынешних условиях, с нынешними возможностями и силами... другое было бы неправильно, - он чуть наклонился к согнутому мальчишке, шепча ему на ухо. - Я понимаю твою природу, я понимаю твои чувства, и ты знаешь, что это так. Не важно, чем я руководствуюсь, что движет мной, потому что по итогу оно позволяет мне, и только мне, понимать тебя, Криденс. А поскольку ты навсегда останешься собой, с разницей лишь в том, кем позволишь себе стать... - Геллерт выпрямился, подперев лицо рукой, которой ранее касался шеи Бэрбоуна, не договорив и сильнее прищурив глаза, очень внимательно вглядываясь в реакцию мальчишки, а заодно и твари внутри. Выглядел Гриндевальд расслабленно и уверено, однако внутри всегда был настороже. Он знал, как мог справиться с обскурией, но прекрасно понимал, что это будет не просто и опасно, да и подобный поворот в принципе оказался бы последним в списке желаемых. Он просто действительно понимал, с кем и чем имел дело. О чем, по сути, и весьма откровенно рассказывал. Просто с другого ракурса.

+1

13

Криденс почувствовал давление и тепло руки, лёгшей поверх его шеи. Он вздрогнул, но вздрогнул скорее от неожиданности, чем от интимности прикосновения: мистер Гриндевальд и раньше часто касался его там, утешая после наказаний матери и обидных уличных оскорблений, уговаривая поскорее найти ребёнка, пока не стало слишком поздно. Ещё совсем недавно многочисленные слои строгой чёрно-белой одежды и запах какого-то невообразимо дорогого одеколона, который Криденс уже не помнил, были его маленьким островком спасения. Хотелось утонуть в этих уверенных объятиях, которых ему так сильно недоставало в обычной жизни; хотелось стать совсем крошечным и зарыться во внутренний карман чужого пальто, тихонько прятаться там, защищённым ото всех бед, пока не настанет время умирать. Тот же человек, что сейчас щекотал кончики волос на его шее, когда-то держал Криденса за затылок, вынуждая прижаться поплотнее к плечу, называл особенным, очень способным мальчиком и обещал, что скоро всё будет по-другому. Время расставило всё по своим местам, и теперь всё действительно было иначе. Дело далеко не только во внешней оболочке: сами прикосновения, когда-то являвшиеся для Криденса центром вселенной, наполнились чем-то, что больше не было необходимости скрывать. Расслабленная, спокойная властность, почти что превосходство, каждый раз вводившее ошеломлённого эмоциями Криденса в состояние ступора. Всё его существо трепетало перед силой, позволяющей волшебнику вроде Гриндевальда так легко и просто врываться в его личное пространство, гладить, где захочется, словно не Криденс был чудовищем, уже отнявшим несколько жизней, но так и не почувствовавшим сытость. Он открывал рот, готовый самым унизительным образом умолять Гриндевальда, но никогда заранее не знал, хочет ли попросить о прекращении или продолжении.
За окном сверкнула молния, отпечатавшись ярким отблеском на бледном лице волшебника. Его разноцветные глаза на мгновение показались Криденсу абсолютно белыми и безжизненными, и во всём его облике проглядывало что-то будто бы не совсем нормальное, что-то, навсегда прочно связавшее Гриндевальда с магией и тёмной магией. Может быть, прошлый Криденс - ещё не убийца - не смог бы так рьяно довериться волшебнику, предстань он перед ним без своей маски. Странно, подумал Криденс, как ни разу за пять месяцев его по-настоящему не волновало то, что стало с реальным мистером Грейвсом. Это как нельзя лучше говорило о том, насколько зацикленным и ограниченным был мир Криденса: для кого-то, кроме него самого, в нём просто не находилось места. Может быть, Гриндевальд убил того, другого мага, или пытал, или делал какие-то другие ужасные вещи, каких Криденс даже не знал. Человек перед ним мог быть повинен в страданиях и смертях десятков людей. Ещё в декабре магические министерства были готовы перегрызть друг другу глотки за его поимку. Лицо Гриндевальда, зависшее в каких-то смехотворных дюймах от его лица, могло быть последним, что видели в своей жизни какие-нибудь бедные, посмевшие пойти на него войной волшебники. Криденс должен был испытывать страх, должен был трястись от ужаса, когда руки самого опасного мага и убийцы всей Европы касались его кожи, задевали жизненно-важные точки. Но кто, как не другой убийца, способен понять преступника?
За молнией пришёл гром, и вздрогнули хрупкие стёкла. Криденс беспомощно потянулся за рукой Гриндевальда, желая продлить прикосновение, но тот уже выпрямился и выжидающе смотрел на него чуть сверху-вниз. Редчайшее из магических творений, вот как он его называл. Криденс хотел, чтобы Гриндевальд произнёс это снова, чтобы назвал его другими, такими же прекрасными словами, чтобы хвалил и не уставал напоминать, каким исключительным, каким не похожим ни на кого иного Криденс был. Гриндевальд понимал его природу. Именно природа была, как казалось Криденсу, источником всех его невзгод и мучений: каким бы послушным, каким бы хорошим он ни был, мама всё равно не любила его просто потому, что в его крови текла кровь волшебников. Но эта проклятая кровь сделала Криденса тем, кто он есть. В конце концов, сделала его кем-то, кого Гриндевальд хотел видеть рядом с собой. И Криденс бы предпочёл заново пережить все выпавшие на его долю мучения, чем родиться обыкновенным сквибом и остаться в церкви своей повёрнутой на контроле мамаши.
- ... значит, вы всегда будете рядом, да? - договорил он за Гриндевальда, по-своему интерпретируя его слова. Ничто не мешало волшебнику продолжить свои поиски и найти, рано или поздно, какого-нибудь девятилетнего обскура. Не пришлось бы ни убеждать, ни рассказывать очередные лживые сказки - с детьми всегда намного легче, помани только пальцем. Но Гриндевальд выбрал его, отдал предпочтение ему. Волнующее ощущение, приходящее за этим осознанием, заставляло тьму внутри Криденса вставать на дыбы. Он ещё в полной мере не осознал, какую власть над окружающими способен дать ему обскур. Но когда-нибудь это случится, и тогда безжалостная тьма поглотит его целиком. - Вы ведь мой друг, правда? Я столько всего узнал у вас! О магии, и о себе самом тоже. Я хочу узнавать ещё, - сказал он, опуская руку и находя кончиками пальцев ладонь Гриндевальда. Иногда, вот как сейчас, его посещала отвратительная в своём безумии мысль самому поранить себя, лишь бы заново воспроизвести эпизоды из своего прошлого, ещё раз почувствовать мягкое покалывание на окровавленной коже, вызванное совсем не страшной, не злой и не болезненной магией. С надеждой подняв глаза на мужчину, Криденс легонько, как бодающийся кот, погладил его ладонь, словно желал, чтобы его взяли за руку. Чёрный, почти незаметный туман оплетал костяшки его пальцев, медленно перебираясь на руку Гриндевальда. Ощущался он лишь ненавязчивым холодком, и Криденс его прекрасно контролировал. - И хочу быть полезным. Для вас. Пока я не нашёл вас, я боялся, что обскур убьёт меня изнутри. Но сейчас я уже не боюсь. Не думаю, что я умираю. - Он опустил взгляд на свою руку, будто бы видя её впервые. Пошевелил пальцами, и тёмная масса, встрепенувшись, "впиталась" в него обратно. Криденс поджал колени под себя и подвинулся к мужчине практически вплотную, словно собирался поделиться с ним тайной. Голос он тоже понизил до шёпота, невольно подражая волшебнику в таких деталях. - Я умею только разрушать и убивать, но когда я это делаю, я чувствую себя очень сильным. И свободным. Мне это нравится. Наверное, не должно, но всё равно очень нравится... Иногда мне даже не хочется вновь становиться человеком. Это потому что я плохой, сэр?

Отредактировано Credence Barebone (2018-07-21 15:55:59)

+1

14

Никакого сопротивления не последовало. И внутренне, и внешне Криденс не возражал тому, что только что услышал. И, вероятно, не то чтобы Геллерт планировал встретить возражение. Не зря выбрал момент поговорить об этом именно сейчас, а не прежде. Оно могло означать, что Криденс вполне готов впитать новую информацию всё о том же, извечном для него вопросе, по крайней мере по внутренним ощущениям Геллерта. Которые в очередной раз его не подвели.
- Пока не вижу причин, чтобы не быть, - ответил в неизменной манере, не отводя взгляда от мальчишки. Смотреть на что бы то ни было ни к чему: мужчина достаточно чётко различал свои ощущения, и для того, чтобы уловить прикосновение, вовсе не нужно было смотреть. И тем более не в таких ситуациях, когда люди находились столь близко друг к другу, выйдя на около-доверительную волну. Бэрбоун так вообще вон с душой нараспашку, делай с ней что угодно. От чего Гриндевальд и не отказывался соответственно, щедро пользуясь предложением. - Если ты больше не считаешь меня своим врагом, Криденс, значит друг, - и нисколько сомнений в словах. Геллерт давно перестал ценить это слово, находя в нём скорее удобное прикрытие и упрощение. Даже для таких вот ситуаций, ведь одно простое слово, а сколько в нём веры, близости и доверия, да? Геллерт не очень хороший человек, потому никакие угрызения совести его не мучили. Дружба значит дружба. В нынешнем контексте он даже не против прибегать к подобной трактовке, пускай. Со временем Криденс сам её откорректирует, даже того и не заметив. - В скором временем ты узнаешь о себе ещё больше, как и о магии. Пока ты слушаешь меня и желаешь знать, эта возможность будет сохраняться, - стелить Геллерт умел, и при этом даже, в общем-то, не прибегал ко лжи. Не так часто, как об этом писали, по крайней мере. Покорность и подчинение вообще в понимании мужчины стоили периодического вознаграждения, а если оно ещё и не являлось затратным для Гриндевальда, так почему нет? Делиться знаниями, направлять, подавлять одно, но взращивать другое - это довольно занимательный процесс, который вполне себе приносил тёмному магу свою порцию удовольствия. Убрал ногу с ноги, устроив их ровно, но неизменно расслабленно.
Геллерт усмехнулся. Бэрбоун уставился на свою руку, а он всё также не сводил взгляда с лица мальчишки. Всё также не глядя ниже, не отвлекаясь, всё также расслаблено и непринуждённо, с уверенностью, вросшей в саму его натуру, впитавшуюся в кожу, ничем не выводимую. Он перехватил пальцы Криденса и сжал его ладонь своей довольно крепко, но вовсе не до боли обхватив.
- Все мы приближаемся ко встречи со Смертью каждую минуту. Просто кому-то стоит умереть досрочно, а кто-то создан для того, чтобы помогать им в этом. Оно... нормально. Нормально, Криденс, то, что тебе нравится это. Обскурия является частью тебя, и нет ничего предосудительного в том, что тебе нравятся её силы. Власть, возможности, последствия. Тебе должно это нравиться, ведь это... - повёл бровями, едва наклонив голову, - ты. Какая разница, плохой ты или хороший, если это не изменит того, что ты это ты? Глупые условности, способные ограничить даже такое редкое создание, - мужчина вдруг на несколько секунд улыбнулся, а после оттянул руку мальчишки в сторону, как-то резко устроив свою ладонь у того на груди, чуть вдавив его в диван. Улыбка с лица мужчины исчезла. - Вопрос вовсе не в том, добро это или зло, Криденс. Важно лишь то, для какого дела ты это используешь. И то, как ты это... - он наклонится к уху мальчишки. Медленно, нарочито не торопясь. В тот момент Бэрбоун должен был поклясться, что почувствовал, как что-то на месте сердца, где Геллерт устроил руку, словно бы перехватило того изнутри, словно бы вытягивая внутреннюю оболочку сердца наружу, заставляя застыть, не шевелиться, даже не дышать. Словно бы холод проник в самый жар, распылил его, а после потянул ближе к грудной клетке, прямо через кожу наружу во. Это не то чтобы больно, это скорее... иначе, это так, как полагалось ощущаться сердцу. Нечто инородное, тебе неподвластное, вытаскивает саму твою суть в к дракклам. На деле рука мага лишь едва согнулась в концах пальцах, чуть-чуть провернувшись, - ... контролируешь, - выдохнул он то ли играючи, то ли поучающе, то ли самоуверенно и сухо констатируя главный урок всей жизни, который Бэрбоуну стоило непременно усвоить на всю жизнь. И если мальчишке показалось, что голос раздался эхом у него в голове, звоном в ушах, содроганием в сердце, то ему вовсе не показалось. 
"Внутренняя" хватка между тем в тот же момент исчезла, и на месте её появилось тепло, почти пылающее приятное ощущение, сопровождаемое лёгким покалыванием. Всё вернулось на место. Освобождение, чем-то похожее на то, что когда-то касалось рук мальчишки. Геллерт мимолётно пробежался взглядом по лицу Криденса, после чего с односторонней полуулыбкой убрал от него руку, опустив её.

+1

15

Своим врагом он Гриндевальда не считал. Криденс не простил его за враньё и предательство - и вряд ли когда-нибудь сможет простить, - однако вести с ним холодную войну, как и отрицать свою потребность в общении и привязанности к мужчине, он больше не собирался. Врагов у него было достаточно, взять хотя бы злополучный американский аврорат, а вот друзей недоставало с самого детства. Какими должны быть эти загадочные "друзья", а так же что они должны делать друг для друга, Криденс представлял весьма смутно (из редких книг и сторонних наблюдений, по большей части), но слово было хорошим, ласковым и добрым, а Гриндевальд, решил он, подходил на эту роль куда лучше мистера Скендера с его фриками из гастролирующего цирка. Не могло же всё, что говорил и делал Гриндевальд, быть притворством? Он казался искренним, когда рассказывал Криденсу о магии, разрешал вместе сидеть у камина вечерами или угощал горячим какао. С другой стороны, Гриндевальд вёл себя точно так же, когда гладил его по щекам в тёмной аллее и лёгким мановением руки заставлял Криденса поверить в то, что добрый волшебник уже скоро заберёт его из церкви и покажет настоящий магический Нью-Йорк, где ему, чистокровному сыну магов, конечно же, найдётся специальное место. Криденс надеялся, что что-нибудь, например, однажды раненая часть внутри него в ответственный момент обязательно подскажет, как отличить ложь от правды, забьёт тревогу, даст какой-нибудь сигнал; но до тех пор, пока она продолжала молчать, Криденс готов был попадаться на одну и ту же чёртову удочку раз за разом, раз за разом. Поразительно неосмотрительная рыбка.
Он замер, стоило Гриндевальду перехватить его руку, и ощутил, как сквозь несущественное внутреннее сопротивление проникают в разум сладкие речи о смерти, обскурии и её силе. Крохи впитанной с младенчества религиозности, ещё мешающие Криденсу распрямиться во весь рост, не давали ему принять слова Гриндевальда в полной мере. Немыслимым казалось распоряжаться чужими судьбами, однако ещё год назад Криденс считал невозможным поднять голос на маму - а теперь по его вине она лежала мёртвая в сырой земле где-то на окраине, в заросшей могиле, на которую никто не приходил и уже никогда не придёт. Так если её убеждения о том, что магия бывала только злой и греховной, были в корне не верны, что мешало остальным её догматам так же оказаться ошибочными? Может быть, на самом деле можно было и убивать, и грешить, и даже вершить людские судьбы, и всё это не имело ровно никакого значения - просто раньше Криденсу об этом никто не сказал, а теперь говорили, и он с охотой слушал. Криденс втиснулся в диван, подмятый мужской рукой, и обеспокоенно поёрзал на месте. Что мистер Гриндевальд собирался делать? Он не улыбался, и Криденса, привыкшего видеть на его лице торжество бессменной усмешки, бросило в холодный пот от волнения. Ближе, ещё ближе, пока губы Гриндевальда не очутились совсем рядом с его ухом: кожу щекотало, жгло от непонятного смущения, и страшно хотелось закрыть голову руками - лишь бы выкроить себе хотя бы секундочку, чтобы перевести дыхание, мгновение, чтобы разобраться со всем этим скопищем новых знаний, чувств, переживаний. Но Гриндевальд не дал ему даже этого.
Сердце стучало, как сумасшедшее, словно пыталось ударами оттолкнуть руку волшебника прочь. Он вдруг почувствовал, как что-то инородное - или то, что всегда было в нём, а Криденс и не подозревал - ожило в нём, откликнувшись на зов Гриндевальда, зашевелилось, сгустилось между рёбрами. В нахлынувшей панике Криденс схватился за его рукав: ногти у него были обгрызенные и неаккуратные, и он впился ими в мужское запястье до побеления. Он чувствовал себя так, словно чего-то в нём было слишком много, и оно разрасталось, рвалось наружу, норовя разорвать сердце, вынудить лопнуть лёгкие, раздробить ему кости и проткнуть кожу, лишь бы достичь тёплой ладони на груди, будто ладонь осталась последней существующей вещью на всём белом свете. Не понимая, что происходит, Криденс не мог даже вдохнуть: только смотрел на Гриндевальда распахнувшимися от ужаса глазами, не сдержав стенающий, перепуганный звук на грани мычания. Тьма внутри брыкнулась, учуяв уже знакомый запах опасности, и Криденсу пришлось усилием воли подавить в себе спонтанное желание расплыться по воздуху чёрной субстанцией. Обскур хотел избавиться от Гриндевальда, устранив тем самым и угрозу своему носителю, но Криденс Бэрбоун - нет. Он не смог сделать этого даже тогда, в Нью-Йорке, когда ярость и ненависть к нему буквально застили глаза кровавой пеленой. Убей он его тогда и сбеги до того, как авроры опомнились, и вся его жизнь могла бы пойти по кардинально иному сценарию. Но Криденс только проходил сквозь него, трепал, валил с ног и плакал, рыдал, как маленький. Ему понадобилось не больше пары минут, чтобы превратить Генри Шоу Младшего в покрытый уродливыми трещинами труп, но ему не хватило бы и всего времени мира, чтобы проделать то же самое с Гриндевальдом, упавшим перед ним на колени. Сполна поплатился за это.
Криденс не смог предпринять ничего в его адрес даже тогда, когда переступил порог дрезденского Цвингера четыре месяца спустя. По неизвестной Криденсу причине он просто не мог причинить вред этому человеку. И Криденс не был уверен, что хочет приоткрыть завесу и узнать, в чём же на самом деле обстояло дело.
И когда Криденсу показалось, что он больше не сможет этого выносить, что он сейчас закричит во весь голос и разревётся, не зная, как ещё реагировать на эти странные изменения в своём теле, как реагировать на это утробное "контролируешь", переливающееся в его ушах, в его черепе, в его сердце, как место голода заняла приятная, обволакивающая теплота. Словно кто-то милосердно промыл и перевязал ему ещё свежую рану, подул и пообещал как следует позаботиться о ней. Судорожно вдохнув воздух, Криденс опустил застывшие в напряжении плечи и едва не заплакал от внезапного облегчения. Ладонь на его груди исчезла, и он поднял руки, закрывая ото всех грудную клетку, словно боялся, что его сейчас ударят. Тёмные глаза без единого проблеска света смотрели на Гриндевальда со смесью страха, шока и восхищения. Хотелось склонить голову, как животному, признающему свою слабость перед более сильным сородичем.
- Что это было? - спросил он, едва совладав с языком. - Что вы со мной сделали?

Отредактировано Credence Barebone (2018-07-22 00:20:56)

+1

16

И снова практика показала, насколько хорошо Геллерт зал Криденса. В его реакции не обнаружилось ничего непредсказуемого. Ничего из того, чего мужчина ещё о нём не знал. По крайней мере, ничего из того, чего не знал, но что знать стоило.  Он лишь дал Бэрбоуну время на то, чтобы прийти в себя, найти себя, вернуть себя, понять хоть что-то. Потому более не трогал, с ходу ничего не говорил и не торопился пояснять. Пускай мальчишка получше запомнит, что испытал только что, а весь смысл и послевкусия дойдут до него потом. Со временем. Если в самом деле окажется не столь глуп, как рассчитывал Геллерт (с глупцами, впрочем, проще всего работать; но их же тяжелее других усмирять).
Волшебник не поленился потянуться за чашкой какао, ибо его прежняя успела остыть и разбавиться дождевой водой, сделать ещё один глоток и снова вернуть руку на изголовье, но уже не стремясь трогать Криденса: страдало разве что его личное пространство, хоть и без прямого вмешательства. Точно также более на обскура не смотрел, задрав голову так, чтобы можно было наблюдать за ударявшимися о стекло каплями. И неизменно ничего не говорил, разве что беззвучно постукивал указательным пальцем по чашке. 
- Магия, Криденс, магия, - спустя какое-то время молчания раздался неизменно спокойный голос человека, у которого всё под контролем, мир понятен, путь ясен, а времени на то, чтобы давать ответы, достаточно. - Знаешь, у Скамандера в чемодане имелся обскур. Вне тела своего носителя, хотя едва ли я назвал бы его живым в силу... того, что он представлял из себя отдельно. Я конфисковал его во время допроса, - мужчина усмехнулся в чашку, сделав ещё один неторопливый глоток. - Так вот. Суть в том, что обскурия не была вытащена сама по себе. Для того, что отделить её, и тем более сохранить, необходимо было использовать магию. Быть может даже, что подобную той, которую ты ощутил на себе только что. Не отрицаю, что и такое гипотетически возможно, - не меняя положения головы он скосил взгляд на мальчишку, словно бы бесстрастно оценивая того между делом, и рассказывая всё это тоже, просто так, между делом. - Ты и представить себе не можешь, насколько разнообразна магия и на что она способна. Но что тебе стоит знать и никогда не забывать, так это то, Криденс, что ты - не единственная её часть, способная убивать и причинять боль. Есть и другая магия, созданная для этого. И она способна навредить всем. Без исключения, - последние слова произнёс буквально по слогам, чуть вздёрнув брови, - ты ведь и сам помнишь, - и если честно, то, что Криденс выжил тогда - это чистая случайность. Счастливая случайность, удачная случайность, лучшая из доступных случайностей. И демонстрация не профессионализма авроров. Геллерт же тогда оказался не готов по-настоящему защищаться и реагировать (если бы не те твари, впрочем, то ситуация обернулась бы в его пользу, и вполне вероятно, что всё пошло бы иначе), застан врасплох, как и в принципе не имел в планах убийства обскура. И тем не менее, Бэрбоун точно помнил те ужасные ощущения (никогда не забудет), когда большая часть его отмирает и рассыпается в ничто, не так ли? К слову об этом: Геллерт планировал изучить то, насколько те события повлияли на потенциал мальчишки, да и на его сущность в целом. Но после. Всё постепенно. - А сейчас я лишь... - он повёл плечами, перевернув на несколько секунд рук на изголовье ладонью к потолку, - ответил тебе твоими же методами, - улыбка. Даже не злая. Игривая, скорее, и самую малость добродушная. Самую-самую.

+1

17

Ничего из того, что Гриндевальд сказал, Криденс поначалу не понял. О каком ещё Скамандере, о каком чемодане и допросе шла речь? Фамилия была ему незнакома, и в прошлых их разговорах ни разу не всплывала. За тот месяц, что Криденс жил под крылом волшебника, ему ещё ни разу не доводилось становиться свидетелем допросов и уж тем более конфискаций чемоданов: зачем конфисковать чемодан - это, конечно же, являлось отдельным не менее занимательным вопросом. Эта деталь (самая несущественная из всей речи Гриндевальда) настолько взволновала Криденса, что он по рассеянности пропустил мимо ушей всю оставшуюся часть монолога. Таинственный мистер Скамандер и вытащенная обскурия. Сердце Криденса пропустило удар, когда он в полной мере осознал смысл произнесённых мужчиной слов. Он погладил себя по груди, стараясь "загладить" последствия только что пережитого магического воздействия, и настороженно нахмурился. Так вот что рвалось из него наружу? Обскура можно было вытащить? В глубине души Криденс не стал бы ручаться за то, что хочет этого, однако сама возможность была... интригующей. До сих пор ему казалось, что один лишь Гриндевальд в целом мире способен подсказать ему хоть что-нибудь о его тёмной природе, а теперь выходило, что у - как там его? - мистера Скамандера в чемодане буквально обитал извлечённый из носителя обскур. Мысль настолько попахивала сумасшествием, что Криденс нервно улыбнулся. Пронаблюдав за Гриндевальдом, он зеркально отразил его движения и взялся за чашку с какао, задумчиво постукивая по ней ногтями. Но где же волшебники могли встретиться? Почему Гриндевальд говорил об этом так легко и просто, между делом, словно Криденс каким-то малопонятным образом должен был вспомнить и Скамандера, и чемодан?
Метро. Они были в нью-йоркском метро, когда всё произошло. Криденс не помнил почти ничего из того, что творилось в подземке седьмого декабря: память отзывалась какими-то обрывочными кусками, яркими, быстро-сменяющимися картинками, на одной из которых лже-мистер Грейвс простирает к нему руки в молебном жесте; на другой - сражается с каким-то человеком на железнодорожных путях; на третьей - пытается заставить замолчать какую-то молодую, почему-то кажущуюся Криденсу знакомой женщину. Всё крутилось вокруг Гриндевальда, всё, включая боль Криденса, было завязано на нём одном, он играл главную роль и он же задёргивал занавес. И всё же эти люди... Когда-то Криденс провёл немало дней в душераздирающей надежде на то, что добрая волшебница найдёт его в подземном коллекторе, разбитого и зарёванного, но чуда не произошло. Всё было в прошлом. Может быть, она всего лишь тянула время до прихода авроров.
- Скамандер - это человек из метро, да? - спросил Криденс невпопад, даже не заметив смены темы. Подушечка его пальца огладила ободок чашки, снимая с него прилипшую шоколадную пенку. Криденс слизнул её, пользуясь этим, чтобы выдержать паузу и перевести дыхание. - Вы с ним... Я думал, он хочет помочь. Но никто за мной не вернулся, - сказал он, будто ставя сей факт в укор не только некому Скамандеру, но и кое-кому ещё. Взяв с подноса самое маленькое печенье, Криденс разломил его пополам и окунул в какао. На вид оно было просто потрясающим, как и всё в доме Гриндевальда: золотистое, свежее, с прослойкой из шоколада. Повернувшись обратно к волшебнику, Криденс в смятении забормотал, стараясь не выглядеть чересчур заинтересованным: - Он знает что-то об обскурах? О том, как их можно вытащить? Мистер Гриндевальд, вы можете... пригласить его сюда? Или отправить ему письмо? Я бы написал сам, сэр, но у меня нет его адреса. Вдруг он знает об обскурах что-то, чего не знаете вы?
Ну вот, кажется, он сказал что-то не то. Криденс прикусил язык, потупившись и передумав класть печенье в рот. Наверное, не очень хорошо было так говорить - это ведь мистер Гриндевальд, а не кто-то другой, делится с ним всеми своими знаниями, помогает и заботится. Криденс не хотел отплачивать ему неверной монетой, но ведь держать все эти вопросы в себе было просто невозможно! Прежде Гриндевальд всегда поощрял его любопытство и рвение узнать побольше о себе и окружающем мире. Что плохого, если кто-нибудь другой тоже расскажет ему о его природе?

Отредактировано Credence Barebone (2018-07-22 13:27:09)

+1

18

А, Скамандер, конечно. Геллерт закатил глаза, прежде чем перевести взгляд на Криденса с едва насупленными бровями. Мальчишка не знал гораздо больше, чем хотелось думать волшебнику, и он имел неосторожность забыть про это. И ладно, конечно, но... Но нет, сколько же всего Бэрбоун не знал, не понимал, не разбирался! Упущение и переоценка, как печально.
Больше Геллерт ни одного глотка не сделал, отложив чашку как... как предмет, что мог вдруг помешать ему. Или сыграть не ту роль, что была отведена ему изначально.
- Если бы из-за него меня не арестовали, я бы обыскал каждый дракклов дюйм той подземки, - без особой инициативы почти прошипел мужчина, уставив немигающий взгляд на отставленную чашку. - Никто из них не понимал, и до сих пор не понимает... глупцы, - волшебник цокнул языком, почти не заметив, как сильнее прищурился. Если бы у него в руке была чашка, то та бы издала неприятный звук, предвещавший бы скорый треск. - Он ничего не знает, Криденс. Если обскурию вытащить из тела носителя, то его тело погибает. Остается лишь тёмная магия, которая либо рассеивается после всплеска, либо... либо так, как у него - оставляется в пустующем пространстве, без смысла и цели, - мужчина заговорил быстрее, наклонив корпус вперед и устроив руки на коленях в замок, упершись о них. Кое-что за время нахождения "улик" у него он успел изучить, как и представить, сколько бы пользы было от такой темной материи, но только в человеке - чтобы ею можно было пользоваться. Как вообще Скамандер вообще умудрился сохранить её после смерти тела? Может, это самое Альбус в нём и нашёл. Между тем взгляд, совершено лишенный улыбки или недавней расположенности, оказался переведён на Бэрбоуна. - Он ничего не знает и не способен понять. Носитель и обскурия - это единое целое, пока живо, такова природа её магии. Всякий, кто думает иначе, ошибается. Всякий, кто думает иначе, приведёт к провалу, - Геллерт поднялся на ноги резким движением и отошёл от дивана, подступив к окну и уставившись в него с неизменным прищуром. Очевидно, что в его голове всплыли не только воспоминания неприятного, досадного прошлого, но и удручающего упоминания в настоящем. Неужели Криденс, который смог отыскать Геллерта в Дрездене, ничего не зал об этом проклятом Ньюте, о его виде, о том, что это слишком очевидно не тот человек, которого Гриндевальд хотел бы видеть, и тем более присылать письма какого бы то ни было содержания? Смешно, настолько очевидно, что правда смешно.
Ненадолго маг замолчал. Тем самым молчанием, которое не стоило чем бы то ни было нарушать. Оно буквально тяжестью повисло в воздухе, словно бы часть грозовых туч проникли сквозь стёкла, заполнив собой помещение.
- Ты совсем ничего не понимаешь, какая досада, - не вопрос, а глухая констатация одними губами в никуда.

+1

19

Криденс уставился на волшебника и обескураженно смял в руках кусочек печенья, не отдавая себе в этом отчёта. То раскрошилось ему прямо на брюки, и Криденс, заметив это, смущённо стряхнул крошки прямо на пол. Аппетит у него мгновенно пропал. Он отставил чашку обратно на поднос, отвернулся от него, словно больше не заслуживал таких щедрых подарков, и стал медленно, отупело стирать шоколад с кончиков пальцев. Снова всё было испорчено. И это он, Криденс, во всём виноват. Как ему хотелось отмотать время назад и не заваливать мистера Гриндевальда этими нелепыми вопросами об обскуре и волшебнике из метро! Почему, ну почему он не мог просто промолчать?! Теперь мистер Гриндевальд знал, какой он глупый, какой он бестолковый и безнадёжный. Наверняка ему больше не захочется брать такую обузу с собой на исследования, а может быть Гриндевальд и вовсе теперь запретит ему совать нос в его личные дела: Криденс ведь видел, как не рад он сейчас его компании, чувствовал его разочарование и лёгкую досаду от того, что его завышенным ожиданиям не суждено было оправдаться. Слова Гриндевальда причинили ему физическую боль: в груди что-то заныло, заболело, и Криденс опустил голову, смаргивая щиплющее давление в глазах. То, превратившись в слёзы, уже норовило сползти по щекам и опозорить его окончательно, но Криденс, разозлившись на самого себя, остервенело растёр их рукавом по лицу. Ну и чудовищно он, наверное, выглядел, вот только какая разница? Всё равно Гриндевальд на него даже смотреть не хотел.
- Но... - выдавил Криденс, тщетно пытаясь придумать хоть какое-нибудь оправдание. - Я просто подумал...
Сказать ему было нечего. Ничего он не подумал, он просто захотел ещё раз увидеть этого трижды проклятого мистера Скамандера и тут же озвучил своё желание, словно капризный ребёнок. До сих пор его желания здесь выполнялись практически (а иногда и буквально) по щелчку, и Криденс решил, что так теперь будет со всем. Гриндевальд объяснял и объяснял ему про обскури, а Криденс всё равно умудрялся не понимать самых элементарных вещей. Непереносимое чувство стыда захлестнуло его с головой, и он вновь принял свою отталкивающе-жалкую позу обиженного всем миром сироты, ткнулся лбом в согнутые колени в попытке скрыть покрасневшие глаза. Желание убежать в свою комнату и просидеть там до завтрашнего утра, занимаясь самобичеванием, мешалось в нём с желанием вскочить с места и броситься Гриндевальду в объятия, схватить его по-детски и держать, пока волшебник не простит его за каждую сказанную глупость. Ни то, ни другое он ни за что бы не сделал - даже получи вдруг разрешение. Криденс любил и ненавидел его сильнее, чем любое другое живое существо на всей божьей земле. Как же ему хотелось, чтобы со всем этим было покончено - и всё же он совершенно не представлял, что будет делать со своей жизнью, если Гриндевальда вдруг не станет. Он был пленником, день и ночь грезящим о свободе, но уже не помнящим, каково это - вести нормальную жизнь по другую сторону тюремной решётки. Что было бы, если бы у Гриндевальда не получилось сбежать из американской тюрьмы? Или если бы авроры действительно убили его самого. Что тогда? Хоть какая-нибудь, хоть самая маленькая часть волшебника расстроилась, увидев несчастные чёрные ошмётки там, где ещё секунду назад было охваченное обскуром тело Криденса? Не потому, что столь замечательная возможность была бездарно упущена, а потому, что преданный ему и им мальчик умер у него на глазах?
- Но я хочу понять! - всхлипнул Криденс, надеясь, что Гриндевальд не заметит изменений в его голосе за шумом дождя. Вперившись взглядом в ровную спину мужчины, Криденс сжал дрожащие губы в тонкую линию. Из-за туч, не ведающих конца и края, на улице было совсем темно. Он закрыл голову рукой, словно Гриндевальд мог вдруг разозлиться и отвесить ему пощёчину. Или сама буря, выломав окна, могла вдруг ворваться в Цвингер и не оставить на нём живого места. - Я хочу всё понимать, мистер Гриндевальд! Но как бы я об этом узнал, если вы не рассказываете мне о тех волшебниках из метро? Я не знал, что они такие глупые и ничего не понимают в обскурах.

Отредактировано Credence Barebone (2018-07-22 18:46:34)

+1

20

Не секрет, что Геллерт Гриндевальд являлся эгоцентриком, эгоистом и нарциссом. Ничего необычного в этих качествах нет, и, как традиционно говорят, хорошего нет тоже. Однако вы посмотрите, каковы результаты! Каковы продуктивность, эффективность, показательность, сколько пользы! Немцы, знаете, они вообще нация, умеющая играть на собственных внутренних мотивах да демонах, и Геллерт в этом смысле являлся немцем исключительным, даже несмотря на то, что и поляки, и британцы, и другие нации затерялись в его крови. Не о том речь, он ведь не за данный вопрос боролся, да?
Так вот, будучи эгоцентриком, волшебник справедливо полагал, что если он тратил на кого-то время и чем-то делился, то получателю стоило это как минимум ценить и не пропускать сквозь пальцы. Он ведь по натуре своей не жадный, не то чтобы исключительно корыстный, охотно рассказывал о мире новоприбывшим, заботливо беспокоился о всеобщем благе и вообще тратил своё личное время на то, что строил мир для всего человечества. И если не заходить глобально, не выходить за пределов этого помещения, то как минимум хорошо и щедро встретил Криденса, не скупясь для того ничем: условиями жизни, дозволениями, временем, ответами на вопросы, лояльностью и терпением. Мальчишка думал, что он - это единственный человек или существо, который вызывал в волшебнике интерес и необходимость его терпеть? Нет. Захватил Германию, как и привёл немца к власти, вовсе не обскур, а Геллерт со своими мозгами и магией. Обскур появился и исчез, но ничто от этого не изменилось глобально - власть всё равно оказалась обретена, Геллерт всё равно сбежал из тюрьмы, а предварительно его всё равно в неё заключили.
Но Криденс этого не понимал. Ничего из этого. Как и думал, вероятно, что со временем ответы на вопросы из серии "кто же я" изменятся, словно бы натура его, как и природа, должна была стать другой а ответы Геллерта вдруг перестать быть актуальными, верными. Словно бы Гриндевальд не давал ему этих самых ответов. Словно бы он, Криденс Бэрбоун, вообще хоть раз спрашивал о чём-то по-настоящему важном: да хоть о тех людях в метро, что зачем-то его почти убили, про Ньюта или Тину, зачем-то вмешавшихся, про планы Геллерта-Грейвса в Нью-Йорке. Мальчишка думал, что из-за его прошлого и особенной природы, тех широких возможностей, что он мог предоставить, ему не просто будут класть всё в рот - что Геллерт даже делал - но и станут за него пережевывать. А пережевывать за него никто, посмотрите, не собирался. Как и международная обстановка, как и будущее не крутилось вокруг одного обскура, пускай таковой и мог внести существенный, в крайней степени полезный или деструктивный вклад.
Криденсу стоило понимать всё это. Стоило слушать, что ему говорил Геллерт, и не подвергать сомнению. Он, однако, едва ли слушал, как это теперь выглядело, подвергал сомнению и делал это просто для того, чтобы получить внимание. Из вредности, ощущения собственной несчастности, ограниченности. За старт его винить было не в чем - это необъективно, однако старт пройден, и в мальчишку вкладывали достаточно материала для того, чтобы произошли сдвиги. Были ли они? Теперь Гриндевальд мог начать задаваться этим вопросом.
Капли били о стекло.
- Все ситуации связаны между собой, Криденс, - не поворачиваясь к Бэрбоуну отозвался он спустя целую вечность молчания. Эти плаксивые ноты в голосе обскура сейчас откровенно раздражали, не внося никакой продуктивности, ничего не проясняя и ничему не обучая мальчишку. - Если ты хочешь выжить в этом мире, маггловском или магическом, тебе нужно уметь связывать события между собой и, как ты только что заикнулся, думать, - мужчина коснулся кончиком палочки стекла, и по нему начали расходится причудливые черные полосы, начинаясь с тонких и постепенно утолщаясь, как бы постепенно закрывая доступ к свету. Пока что медленно и в рамках лишь одного окна. - Я даю тебе всё, Криденс, и даже проявляю к тебе уважение, не нарушая твоего права на свободу мыслей, что позволяю не каждому. Не контролирую твою голову, не осуждаю тебя за слабость и сомнения, потому что знаю, что ты пережил и какие чувства оно вызывает. Я знаю, что тебе сложно привыкнуть и понять всё сразу, и не требую от тебя этого. Я принял тебя, несмотря на твои намерения, избавил от необходимости мыть клетки, очищая из от испражнений выродков и магических тварей.... - мужчина фыркнул, резко замолчал, обернулся на Бэрбоуна. - А ты обвиняешь меня в том, что я не дал тебе ответов на вопросы, которые ты даже не удосужился мне задать, Криденс. Это похоже а справедливость?

+1

21

Плакал Криденс без единого громкого звука, так, как привык плакать дома: тихо, про себя, давя внутри всхлипы и хныканье, чтобы никто ненароком не услышал, что происходит за тонкими стенами его комнаты. Он не плакал ни во время наказаний, ни тогда, когда рассказывал мистеру Грейвсу об очередной ссоре с матерью или семейном визите в издательство. Вопреки частому мнению, Криденс вообще не стремился привлечь к себе внимание слезами - те просто лились, предательские и унизительные, несмотря на любые попытки взять себя в руки. Нервы у него серьёзно расшатались, и постоянные потрясения, которые Криденс переживал по тем или иным причинам, нисколько не шли на пользу травмированной психике. Он плакал просто потому, что больше не мог выносить своих ощущений: ни того, как гудела в ушах кровь, ни того, как непрерывно колотилось взбесившееся сердце, ни того, как мучительно скручивался непонятный узел где-то между самых рёбер. Криденс хотел выцарапать его наружу, словно тот был чем-то физическим, вроде проглоченной медицинской трубки, и, только увидев расплывшееся пятно на своих коленях, понял, что проплакал весь недолгий монолог Гриндевальда. Ему было больно, плохо и грустно, и, что самое главное, обидно: он ведь не хотел ничего дурного, не хотел сделать что-то неправильное, всегда старался быть покладистым и внимательным. Почему мистер Гриндевальд этого не понимал? Зачем заставлял Криденса чувствовать себя настолько ужасно? Криденс не должен был чувствовать себя виноватым, а всё равно чувствовал: внезапное желание рухнуть перед волшебником на колени и умолять его о прощении было настолько паршивым, настолько неправильным, настолько лишающим Криденса всякого намёка на чувство собственного достоинства, что едва не вызвало новую волну истерических рыданий. Он помнил, как когда-то был готов извиняться перед матерью за любую глупость, на которую в любой другой семье даже не обратили бы внимания, за любую незначительную мелочь вроде опоздания, испачканных ботинок или пролитого супа, в бредовой надежде сменить её гнев на милость. Бессмысленная, бесконечная череда унижений лишь для того, чтобы не быть избитым, лишённым ужина или прилюдно отчитанным.
Криденс полагал, что всему этому теперь полагалось остаться в прошлом, мало-помалу забытым и вычеркнутым из памяти. Но от прошлого, как выяснилось, нельзя избавиться одним махом, и знакомые чувства возвращались, пролезали внутрь чёрными щупальцами, застилали опухшие глаза. Надорвано вздохнув, он стиснул в пальцах ручку дивана, на котором сидел, напряжённо сжимал её, пока не заболели кости. Как легко бы было обратиться обскуром и разнести к чертям каждое мокрое стёклышко, каждый неадекватно дорогой предмет мебели, каждую волшебную картину на стене. Вновь. Показать мистеру Гриндевальду, какую боль способны причинить его слова. Вновь. Но Криденс сидел, почти не двигаясь, не считая трясущихся пальцев, и слепо смотрел куда-то в сторону, строго запрещая себе даже думать об этом. Он ведь в действительности мог контролировать обскура, причём весьма успешно, и недавнее путешествие в пещеры было тому прямым подтверждением. Не умей он этого, и почерневшее тело Гриндевальда давно бы уже валялось за разбитыми окнами Цвингера. По крайней мере, сам Криденс видел это именно так.
Напоминание о времени, проведённом в цирке, заставили лицо Криденса стремительно пунцоветь. Он шмыгнул носом, наконец-то вскинув на мужчину ненормально чёрные глаза.
- Я мыл клетки за выродками по вашей милости, мистер Гриндевальд. Если бы вы... если бы вы просто выслушали меня тогда, в Нью-Йорке, то ничего бы этого вообще не было. Но вы решили, что от меня больше не будет пользы. Что я вам больше не понадоблюсь, - не торопясь, почти по слогам произнёс Криденс. Выражение его лица ненадолго ожесточилось. - Мама тоже постоянно напоминала мне, как многим я ей обязан. Как она меня содержит, кормит и одевает. Говорила, что в других семьях родители строже, и лупят своих детей гораздо сильнее, а я ей верил. Чувствовал себя обязанным. Только вот я ведь не просил её усыновлять меня, да? Это было её решение. - Что-то капнуло Криденсу прямо на губы, вынудив облизнуться, и он запоздало узнал солоноватый привкус. Вот только продолжал смотреть прямо, с дорожками слёз и кривящимися губами. Пусть Гриндевальд видит, какая разница. Пусть знает, какой он. - Вы сами разрешили мне остаться. Я думал, я вам... - Он оборвался, затих, не зная даже, что такое пытался сказать, и покусал внутреннюю сторону щёк - несколько потерянно, как можно было заметить, словно собственный ход мысли неожиданно привёл его в какой-то тупик. Белый глаз волшебника неестественно горел в нависающей темноте. Смотря, как расползается по окнам наколдованная Гриндевальдом чернота, Криденс продолжил сбивающимся на рыдания полу-шёпотом: - Вы сказали, что мы друзья, а сами рассердились, когда я спросил про мистера Скамандера. Вы совсем такой же, как мама. Хотите, чтобы я был удобным. Чем вы лучше неё? - спросил Криденс, решительно вытерев слёзы. - Тем, что не бьёте меня?

+1

22

Геллерт Гриндевальд едва ли когда-то отличался терпением - факт почти общеизвестный. Именно нетерпение и желания толкали его вперёд, именно подвижность души, ума и эмоций не позволяли останавливаться, позволяя добиваться невероятных высот. Кончено, с возрастом Гриндевальд научился контролировать себя хоть сколько. По крайней мере, теперь не всякое его раздражение кончалось разгромной для противника дуэлью. Для дела приходилось брать себя в руки и меняться, иногда подстраиваться, что волшебник понимал и, в какой-то степени, чему следовал. Так, конечно же, как видел сам. Вот только не ко всему сумел выработать выдержку. Одна вещь неизменно продолжала раздражать, вызывая  в голове надоедливый зуд.
"Глупец", - прошипел мужчина про себя. - "Глупец, возомнивший о себе небылицу. Глупец", - раз за разом с досадой крутилось у него в голове, а палочка буквально горела. Геллерт чувствовал это даже сквозь ткань, как и собственное закипание, однако... однако оставался совершенно спокоен. Вдох-выдох мыслями, и он вспомнил, для чего всё это затеял. Как собирался в Нью-Йорк, как разбирался с Грейвсом, как потерял время в той драккловой тюрьме, как бежал оттуда, как... Короче, достаточно, чтобы держать себя в руках. В этот раз. Лишь его глаза потемнели, стали мрачнее и угрюмее, а брови опустились, в неудовольствии насупившись. Фигура стала тяжелее, острее. Криденс ошибался во всём, кроме одного - его действительно использовали. Что, впрочем, понятие тоже весьма растяжимое: так или иначе, все люди использовали друг друга, и Бэрбоун сам прибегал к этому. Будь то товарно-денежные отношения, работа, плотские потребности, семейные обязанности или взаимовыгода - всё сводилось к использованию. Одни использовали, другие были использованными. И каждый принимал свою роль, потому что быть вне таковой невозможно. Криденс принимал свою тоже, но в силу то ли глупости, то ли недалёкости, то ли возраста, то ли ещё какой трехвостой багозины категорически противился своим же устремлением. Хотел стать тем, кем не являлся, получить то, что ему не принадлежало, и занять все стулья, будучи не единственным в помещении. Он хотел, чтобы мир крутился вокруг него, однако забывал, что для того, чтобы мир делал это, необходимо что-то давать миру взамен, привлекать и удерживать притяжение. Геллерт это понимал, давал, у него получалось. У Криденса - нет. И сейчас, будучи раздраженным и раздосадованым, Гриндевальд не обращался ни к своему прошлому, ни к прошлому мальчишки. Значения не имело. Не о том.
"Глупец", - процедил он про себя в который раз. Зацикленный глупец. Он посмел сравнить Геллерта со своей жалкой мамашей. Посмел сравнить то, что отличалось по сути. Посмел думать, что имел на это право и, что хуже, думал, что был прав. И лучше бы ему понимать, что злил Геллерта нарочно, только как реакцию, а не во имя собственного мнения. Лучше бы ему быть не настолько глупым, чтобы не понимать того, что на самом деле иначе думал. Лучше бы ему так не думать, лучше бы ему быть на эмоциях, а не уверенным в собственной правоте  на самом деле. Лучше бы.
Геллерт смотрел прямо на Криденса в ответ. Но не так, как прежде. Воспитание ли, осуждение ли, раздражение ли, обида ли, непреклонность ли... В помещении словно бы действительно стало и холоднее, и темнее, и где-то там же раздался очередной раскат молнии с последовавшим вскоре громом. С полминуты мужчина молчал, угнетающе просверливая Криденса, а после... после его взгляд словно бы расфокусировался. Продолжал смотреть на мальчишку, но уже вне его. Сквозь него.
- Я не хочу тебя видеть. Таким, - очень чётко, невероятно четко произнес мужчина. Глухо, но не тихо. Исключительно. Он выжал свою дипломатию, своё терпение и ситуацию. Если продолжить, это плохо закончится. В первую очередь для Бэрбоуна, однако его потеря в целом - это утрата и для Гриндевальда, потому доходить до неё не хотелось. По крайней мере, не так скоро. И не таким образом. - Уйди, Криденс.
Геллерт знал, что всё закончится... как следует. На потом. Вдох-выдох мыслями. В конце-то концов, мужчина слишком хорошо знал мальчишку. Его мнимая обида не продлится вечно, как и дождь.

+1

23

Последняя ниточка оборвалась, финальный гром грянул, и чаша терпения Криденса переполнилась: сдерживаться он не мог уже ни секундой больше, и, после очередного позорного хлипа, лицо его скривилось в болезненной гримасе. Он ведь действительно сейчас верил во всё, что говорил: и в свою недооценённую уникальность, практически незаменимость для волшебника, и в то, что в своём самодурстве Гриндевальд нисколько не уступал его чокнутой мамаше. Уверенные в своём превосходстве над магами или не-магами (тут опционально), зацикленные на контроле психи, прикрывающиеся каким-то воображаемым всеобщим благом. Почему-то решившие, что могут указывать Криденсу кем быть и что делать. Чем они так уж принципиально отличались? Тем, что мистер Гриндевальд умел колдовать, а мама - нет? Ну так для того, чтобы родиться в семье волшебников, много ума не нужно - простая случайность, элементарное везение. Или невезение, как в случае Криденса. Ему хотелось высказать всё это и даже больше Гриндевальду прямо в малокровное лицо, безнаказанно смотреть, как наливаются гневом его разноцветные глаза и хмурятся над ними бесцветные брови. Из какого-то незрелого чувства мести хотелось ударить его словами побольнее, разозлить Гриндевальда ещё сильнее, чтобы он увидел, как сильно задел Криденса своим тоном, понял это и расстроился. Подступившее к самому горлу, не дающее как следует дышать сердце казалось чересчур чувствительным, набухшим, словно пчелиный укус. Хуже быть уже не могло, так какого дьявола ему терять?
"Я тоже не хочу видеть вас, мистер Гриндевальд", - мог бы сказать он. "Оставьте меня в покое".
Или:
"Думаете, можете вот так просто отсылать меня в комнату?" - и усмехнуться, может быть, даже найти в себе силы и смелость фыркнуть, как это делал Гриндевальд. Простой смешок - и вот ты уже возвращаешь себе потерянное лицо. "Я не ребёнок".
Или самонадеянное:
"С чего вы взяли, что можете мне приказывать?"
Криденс разомкнул губы, чтобы сделать это, и не смог озвучить ни слова из задуманного. Лучше бы Гриндевальд бил его. Порезы на теле, оставленные ремнём, хотя бы можно было перевязать или вылечить целительной магией. Что делать со всепоглощающей чёрной дырой, образовавшейся после этого безапелляционного "уйди", Криденс не имел ни малейшего понятия. "Уйди, Криденс". Когда-то это грустное пуританское "Криденс", произнесённое чужими губами, было всем, что он хотел слышать в своей жизни. Если бы он только не поддавался на эти странные чары, если бы он не отвечал с таким жаром на каждое прикосновение, на каждый взгляд в свою сторону, тогда бы всё могло бы быть иначе. Но поздно жалеть об этом. Криденс уже расстелил себе постель, и ему было в ней спать.
Поднявшись на ноги, Криденс смерил мужчину долгим взглядом и молча развернулся к двери. Ему хотелось выглядеть безразличным, сохранить хотя бы подобие гордости, однако, почувствовав, что вот-вот сдастся и сложит оружие, вот-вот захнычет во весь голос и не сможет ступить и шагу, пулей вылетел из комнаты. Почти бегом он преодолел расстояние до лестницы, не останавливаясь, не оглядываясь, даже не давая себе понадеяться на то, что его окликнут, а затем взобрался по ней, перепрыгивая через одну, а то и две ступеньки. Заперевшись в комнате, он тяжело опустился на кровать и зарылся красным лицом в накрахмаленные простыни. Книги по зельеварению и истории, которые Криденс зачастую почитывал перед сном, не покидая комнаты, валялись то тут, то там, служа жестоким напоминанием о том, где он находился, и кому на самом деле принадлежали все те блага, которыми Криденс беззастенчиво пользовался. Порыв чёрной магической массы швырнул одну из книг в стену и та, глупо шмякнувшись, кособоко рухнула на пол, словно жертва насилия. Дождь хлестал в комнату из открытого окна: Криденс забыл закрыть его днём, когда уходил, и вода текла с подоконника ручейками. Криденс перевернулся на бок, скручиваясь в позе эмбриона, и смотрел, как бьются о дрожащее стекло мощные капли. Он прислушался, стараясь распознать, не раздаться ли за шумом дождя звук приближающихся шагов. Несколько часов спустя, не дождавшись ни их, ни ответов, выплакавшийся в волю Криденс уснул беспокойным сном.

0


Вы здесь » Phantastische Tierwesen: Vorzug » ОМУТ ПАМЯТИ » Listen to the Rain [23.04.27]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC