Апрель 1927.
Мир до сих пор немного (нет) в шоке с того, что Германия с неожиданной поддержкой в лице Польши и России вышли из Статута. "А что, так можно было?" - тихо спросили на задних рядах, заткнувшись сразу, стоило посмотреть на лица собравшихся. Что же, мир, как ни странно, не рухнул, война, как бы ни старались, не началась, да и в целом не так страшен чёрт, как его рисуют. По крайней мере, не так страшен, когда не расползся по всей Европе, а новости взяты под контроль, чтобы не допустить утечку в мир. Но что делать дальше? А мы не знаем.
Все совпадения с реальными событиями, личностями и заявлениями являются случайными.
Мы ОЧЕНЬ ждём Альбуса! Криденсу физически больно за нас всех, как ждём.
Рейтинг: R.
На форуме могут содержаться материалы, не предназначенные для несовершеннолетней аудитории.
Почему нет флуда? Никто, увы, не флудил. Хотите флуд? Пишите Боссу, вернёт это
кладбище.
Снова.

Phantastische Tierwesen: Vorzug

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Phantastische Tierwesen: Vorzug » ОМУТ ПАМЯТИ » Тьма тянет и тянется; к погрому и Тьме [06.04.1927]


Тьма тянет и тянется; к погрому и Тьме [06.04.1927]

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

Тьма тянет и тянется; к погрому и Тьме
https://upload.wikimedia.org/wikipedia/ru/thumb/d/da/%D0%94%D1%80%D0%B5%D0%B7%D0%B4%D0%B5%D0%BD-%D0%A6%D0%B2%D0%B8%D0%BD%D0%B3%D0%B5%D1%80P1030099K.jpg/665px-%D0%94%D1%80%D0%B5%D0%B7%D0%B4%D0%B5%D0%BD-%D0%A6%D0%B2%D0%B8%D0%BD%D0%B3%D0%B5%D1%80P1030099K.jpg
Credence Barebone & Gellert Grindelwald
пока что целый Цвингер, Дрезден

Ты злишься? Хорошо, я понимаю. Но хочешь ли ты моей смерти, если пришёл сюда так? Нет. Ты знаешь, что нет никого более, способного принять тебя полностью. И нет никого более, способного дать ответы всему тому, что сидит внутри тебя. О, Криденс, как много ты не знаешь, но о чём я могу рассказать тебе теперь. А ты?

+1

2

Идея гастролей по Германии не казалась мистеру Скендеру плохой - даже тогда, когда местонахождение самого опасного тёмного волшебника Европы перестало быть тайной. Цирк "Арканус" имел оглушительный успех во Франции, говорил он за сбором чемоданов, и полная соскучившихся по развлечениям волшебников Германия казалась обязательной остановкой на пути к покорению Восточной Европы. "Политика не должна быть помехой хорошему зрелищу!" - отвечал он на каждый резонный довод, пересчитывая немаленькую выручку за данные в Париже выступления. Шоу должно продолжаться, а потому в конце марта решено было осчастливить своим присутствием не только Берлин, но и ещё парочку-другую окрестных городов. Кое-кто поддерживал его рвение, кое-кто, в общем-то, нет - однако их мнения никто не спрашивал.
Криденс подслушивал обрывки этих разговоров то тут, то там - вслушивался до жадности в каждое слово, прижимаясь ухом к тонким стенам и боясь упустить хоть одну букву, хоть одно всплывшее в дискуссии имя. Разделывая мясо для двухголового льва и отгоняя мух от освежёванной кроличьей лапы, он впервые услышал, как пара артисток, не стесняясь его присутствия, заговорили о Геллерте Гриндевальде. "Может быть, нам стоит дать ему личный концерт в Цвингере?" - саркастично заметила одна из них, расчёсывая спускающуюся до самого пола бороду. Другая, посмеявшись, ответила ей какой-то похожей шутливой ерундой.
Криденса покоробило и, протянув руку, он кинул пару разделанных кроликов в клетку со львом. Две его пасти, угрожающе рыкнув друг на друга, голодно вцепились в ещё тёплые ошмётки. С неприятным чувством внутри своего желудка Криденс смотрел, как недоедающий неделями лев обгладывает кроличьи кости до последнего кусочка. Он уже слышал о дрезденском Цвингере раньше - новость о том, что Гриндевальд избрал его своей резиденцией, не стала для него сюрпризом. И всё же что-то глубоко, очень глубоко внутри него отозвалось на этот подслушанный разговор - и этот зов ему не понравился. До сих пор, все эти нескончаемо долгие и однообразные зимние месяцы за работой и уборкой, Геллерт Гриндевальд оставался для него громким именем в газетах - даже во время его побега, пролетевшего скандалом по всему Магическому Сообществу, Криденс предпочёл оставаться в тени. Он никак не мог отделаться от чувства, будто никогда и не знал никакого Геллерта Гриндевальда; никогда не видел его лица, настоящего лица, и отчего-то терзался этим сильнее, чем, ему казалось, он был должен. Может быть, если бы он заглянул в эти глаза, он бы обрёл покой.
Но он не хотел смотреть в эти глаза. Он хотел видеть, как эти глаза умоляют его о прощении, которого Гриндевальд никогда не получит, и пощаде, которой Криденс его лишит. Он хотел наблюдать за тем, как что-то - сама его душа, если она существует - трепещет в глазах Гриндевальда перед тем, кто Криденс есть. Перед обскуром. Мысль о том, что Гриндевальд забыл о нём, как о разменной игральной карте, заставляла его изуродованную магию клокотать в самых кончиках пальцев. Картины его отдыха в роскошной резиденции, Геллерта, наслаждающегося чувством своей полной безнаказанности, преследовали Криденса столь же настойчиво, как и воспоминания о нью-йоркской трагедии. Кто-то должен был ответить за то, что вся его жизнь оказалась полностью уничтожена в один декабрьский день.
Ему не хотелось убивать. Но было приятно знать, что такая возможность у него есть.
***
От места возле реки, в котором они разбили временный лагерь, было рукой подать до Дрездена. Пожалуй, обычному человеку понадобились бы сутки или двое, чтобы добраться до него своими силами. В воздухе висели густые вечерние сумерки, когда Криденс разглядел впереди себя очертания дворцового комплекса. Он остановился, не дойдя пары шагов до высокой арки, предвещающей вход, и долго стоял перед ней, силясь удержать под контролем собственный пульс. Сердце, казалось, стучало в самом горле - открой рот, и обязательно вывалится наружу. Криденс сделал рваный вдох, но, вопреки ожиданиям, сердце его осталось на месте. Густую тишину огромной резиденции нарушало мерное журчание бьющихся вверх фонтанов. Больше никаких звуков не было.
Ничего не соображая, на негнущихся ногах Криденс привалился к холодной стене арки. Всё вокруг казалось ненастоящим. Как он здесь оказался? Он порылся в памяти, силясь сложить единую картину из разрозненных кусочков воспоминаний, но та отозвалась упрямым отрицанием. Его руки, держащиеся за каменную кладку арки, расплывались перед глазами тёмным силуэтом, будто были сотканы из воздуха. От увиденного он почувствовал злость и растерянность - словно сорвавшаяся с цепи собака, в бешенстве погнавшаяся за своим обидчиком и убежавшая слишком далеко от дома. Он больше не знал, как вернуться назад. Но он должен был разорвать свою цель, чтобы побег не был напрасным.
Боже, как давно он не чувствовал этого!
Наверное, с тех самых пор, как убил маму.
Криденс поднял глаза на здание и сощурился, обшаривая его глазами. Балюстрада была украшена множеством человеческих скульптур. Преодолевая чувство ужаса, Криденс шагнул из-под тени арки и медленно, словно тающая свеча, растворился в вечерней темноте. Обскур двигался тихо и незаметно - совсем не так, как когда-то в Америке, - подобно человеку, осторожно ступающему по скрипучей лестнице. Чёрная, почти неразличимая в уличном освещении субстанция окутала белокаменную скульптуру нимфы. Криденс, то, чем он был теперь, обнимал её, точно человека, пока - бам! - несчастная нифма не раскололась в его объятиях на десятки маленьких кусочков. Геллерт Гриндевальд должен быть где-то внутри.
И Криденс задолжал ему ответное объятие.
Не выдержав, обскур метнулся в сторону и с ненавистью врезался в одну из дворцовых стен. Окна на втором этаже задрожали и лопнули, обрушив на землю дождь битого стекла. Он найдёт Гриндевальда, даже если придётся разобрать весь этот дворец по кусочкам.

+1

3

Закрываем глаза и смотрим. Carl Maria von Weber - Invitation to the Dance, Op. 65

Что делал Геллерт? Распоряжался о внутренних делах, попутно слушая немецких классиков, и факт того, что почти все из них были магглами, Гриндевальда не смущал. Магглы могут быть полезны, имея некоторые таланты, воображение и способности, не связанные с магией. Они в состоянии разнообразить быт магов и в итоге доставить некое душевное удовольствие, и в том и заключался их смысл - делать так, чтобы волшебникам было хорошо, приятно и мирно. Если магглы признали бы то, что уступают носителям магии, то многим из них даже нашлось бы место в этом мире. Просто... на иных позициях и в другом положении. В нём пускай и творят, в нём Геллерт и не отрицал тех стоящих вещей (лишенных магии), что в самом деле имели место быть, не мешая. К примеру, музыка. Как ни странно, Тёмный Лорд воспринимал её, умел слышать, даже трактовать в близком к оригиналу смысле, пускай зачастую она просто ласкала слух и создавала задний фон его мыслям. Это расслабляло, помогало фокусироваться, создавала некоторую картинку и поднимало настроение. А порой вносило, так сказать, драму: показательность Гриндевальд любил, в ней себе не отказывал. Без музыки при таком качестве никак, тем более что магические наработки позволяли воспроизводить музыку уже не первое столетие в том или ним виде (раньше для этого даже птице-тварей заводили, запоминавших то, что в них вкладывали).
Конечно, не сказать, что сейчас настроение у волшебника было прекрасным, но видали эти стены и худшие времена. Картина в мире в принципе не радовала, в отличие от положения и действий Геллерта в нём. События развивались неплохо, не по самому дурному из сценариев, и мужчине было приятно видеть на практике последствия своих предпринятых усилий. Он ведь немало сил вкладывал в это всё, как и трудов да времени - ещё бы после этого не видеть результата.
Он как обычно сидел в библиотеке, задним фоном играла классика, а к губам то и дело подносился напиток по типу пробиравшего холодно-азотного маггловского ликера. Сегодня у него вечер Карл Мария фон Вебера. Делал свои дела, пока перо выписывало и вычерчивало то, что говорил, а местами и думал Геллерт. Собственно, ничего особенного вечер не предполагал, помимо того, что изо дня в день волшебник вершил судьбу не только магического, но и маггловского мира. Детали. Гостей не ждал, как и новостей.
Однако что-то всё же не давало ему покоя, и чем дальше в лес, тем ощутимее Геллерт улавливал присутствие чего-то... знакомого. Тёмного, довольно мощного, обозлённого, голодного. Он не ощущал ничего подобного извне с самого инцидента в Нью-Йорке, потому трактовать собственное ощущение не мог, раздражаясь тем, что то ли около-ликёр оказался плохим, то ли музыка недостаточно хорошей, то ли всё и сразу. Пока относительную тишину, ранее не нарушаемую ничем, кроме музыки, не потеснил треск-грохот-шорох и последовавший в дальнейшем гул.
Нет, стены Цвингера разумеется были заколдованы, как и многие элементы архитектуры да интерьера - так просто их не разрушить, Геллерт был хоть самоуверенным и гордым, а всё-таки реалистом, понимавшим положение вещей. Однако существовала магия, которая способна навредить неразрушимому. Чистое зло, голод. То, что он видел, но не разглядел тогда.
Брови мужчины сошлись на переносице, он почти подавился напитком, так и задержав его у губ. Секунд десять на осознание, в то время как грохот не утихал: повсюду завывания ветра, дыхание жажды, биение-хруст стёкол и шут от падавших предметов. Если бы не вовремя подставленная рука, остановившая падение стёкол, то они бы непременно навредили волшебнику. Он даже непроизвольно поднялся на ноги, сделав два шага вглубь библиотеки от неожиданности.
Вот это да.
Вот это... это?
В Цвингере. ЕГО Цвингере. Громит, злится, крушит. Нет, здесь не Нью-Йорк, здесь всем заправлял Геллерт, потому вести себя, как там - это не то, что планировал позволять волшебник кому бы то ни было. Как ни странно, именно это стало его первой мыслью, а не полноценное осознание того, что Криденс Бэрбоун каким-то образом оказался не просто жив, не просто в Европе, не просто в Германии, но здесь, в его резиденции. На то, чтобы всё встало на свои места, Геллерту понадобится ещё чуть меньше минуты, а пока его "сеанс" прервали, нагло крушили Цвингер и слишком очевидно требовали, заискивали, призывали обратить внимание. Что же, Гриндевальд услышал приглашение. Как и, если честно, испытал в себе невиданно щедрый прилив интереса и вдохновения от столь неожиданной... ситуации. Все эти разрушения частично рассеяли действие в том числе анти-аппарационных чар, наложенных на часть Цвингера, потому Геллерт предпочёл не терять времени даром - обскур мог знатно навредить этому месту в очень короткие сроки. Хлопок.
- Ты, должно быть, очень многое хотел мне сказать, если начал наше повторное знакомство... с такого, - его голос в силу магии прозвучал громко, однако безо всякого испуга или открытой издевки. Волшебник появился рядом с одним из фонтанов, в котором теперь струи двигались в неправильном направлении из-за частично разрешенного основания и воздействия магии. Небольшая пауза. Обскурии нужно несколько секунд, чтобы почувствовать, обернуться, приготовиться... убивать? Приготовиться. Геллерт и сам готов, однако убийство не занимало первую стоку его сымпровизированных планов сейчас. - И показать, я полагаю, тоже? - его глаза смотрели прямо на это нечто. Возможно, где-то внутри и затерялся бы страх, если бы только Геллерт не знал, что тьма питается страхом, а потому нельзя допускать его в присутствии подобного. Вместо того он словил в себе воодушевление, а его разноцветные глаза даже во тьме словно бы сочились... интересом. Искренним, его, теперь знающего правду. И интереса этого было куда больше, чем тогда. Чем на протяжении всего тогда. - Я впечатлён, Криденс, - голос, кажется, на грани чуть хрипловатого шепота. Это правда. - Хотя в Цвингер вложил немало сил и, признаться, мне бы не хотелось, чтобы все они прошли даром, если только тебе не станет лучше. Ты можешь, остановиться, Криденс, я знаю. Ведь однажды ты уже удивил меня. Криденс, прекрати это.

+1

4

Первым, что услышал Криденс, немного придя в себя, стала музыка. Музыка вдруг хлынула откуда-то извне и полилась бойким, живым, но едва уловимым слуху потоком. Обскур неподвижно повис в воздухе возле купальни нимф, на секунду впав в оцепенение - в абсолютной черноте его на мгновение мелькнуло человеческое лицо, застывшее в выражение злого удивления; затем лицо это стало уродливым, переросло в звериный оскал, закричало, зашумело, завертелось в магическом вихре и взорвало купальню на протяжной ноте виолончели. Вода из фонтана хлынула в разные стороны, не подчиняясь больше единому течению. То, что осталось от статуй, камнем рухнуло низ - раскуроченные руки, ноги и головы нимф плавали на дне фонтана, подобно распотрошённым утопленникам. Где-то вдалеке играли свои партии скрипки.
А затем прозвучал голос. Криденс не узнал его сначала, попросту не обратил внимания. Но разумеется. Глупо было думать, что Гриндевальд заговорит с ним голосом Грейвса. Этот незнакомый голос - спокойный, уверенный, одновременно похожий и не похожий на голос его прошлой маски голос - на какое-то время стал единственным шумом, существующим в ходящем ходуном вокруг обскура мире. Криденс остановился, принимая более очеловеченные очертания, и огляделся в поисках источника этого нового для себя звука. Белёсые зрачки его беспокойно перебегали с места на место, осматривая комнаты за выбитыми стёклами, спускаясь к разрушенным дорожкам и наконец напарываясь, словно на крюк, на фигуру человека возле одного из фонтанов. Криденс уже знал, как он выглядит на самом деле - видел пару раз на обложках магических ежедневных газет. Какое-то время Криденс не предпринимал ничего: даже не говорил, молчал и внимательно изучал его, стараясь уловить каждую малейшую деталь в облике Гриндевальда. Другая одежда. Другие волосы. Другое лицо. Другие глаза - один почему-то светлее другого, видно даже издалека. И всё равно когда-то эти руки...
Криденс болезненно скривился, точно его ударили, и бросил быстрый взгляд на свои давно не тронутые пряжкой ладони - на чёрную гущу, где они должны были бы быть. Слова Гриндевальда он слышал, но не слушал - незачем было. Ложь. Всё, что он способен говорить - сплошное враньё, Криденс усёк это давно и на собственном примере. Гриндевальд не имел никакого права говорить ему, что делать - более того, никто больше не мог приказывать ему. Все, кто могли бы сделать это, уже мертвы. Криденс убьёт и его. Если будет нужно.
Обскур сполз на землю, расплываясь по мокрой траве тёмной субстанцией, однако приближаться не спешил. Медлил, присматривался, осторожно передвигался по кругу, словно готовящееся к смертоносному прыжку животное. Он охотился. В паузе, ненадолго повисшей между ними, музыка стала слышна явственнее и громче - под истеричные звуки скрипки обскур то резко подавался вперёд, будто бы готовый нанести последний удар, то отхлынывал назад, подобно морской волне. Криденс чувствовал, как горит огнём каждая несуществующая клеточка его физического тела - прошло очень, очень много времени с тех пор, как он в последний раз так долго пребывал в форме обскура, и каждая новая секунда отнимала у него всё больше сил. Сейчас Криденса это почти не волновало. Даже если обскурия высосет из него последнюю частичку жизни, полностью убьёт его - ему будет всё равно. Если это и случится, Криденс заберёт с собой на тот свет ещё одного человека.
Громкий звук флейты, и чёрная сущность резко бросается вперёд. Порыв ледяного ветра проходит сквозь мужчину у фонтана, выбивая землю из-под его ног и вскидывая в воздух комья грязи и камня. Как царапнувшая хозяина кошка, что отбегает прочь, обскур поднялся к балюстраде, обволакивая собой очередную человеческую скульптуру. Желание выставить себя напоказ, привлечь внимание, мешалось в нём с уничижительным желанием спрятаться в тёмное и недоступное никому место.
- Вы меня использовали. - Донеслось откуда-то сверху. Звуки, вырвавшиеся наружу, не были похожи на его обычный голос - глухие, тихие, искажённые трансформацией звуки. Он спустился чуть ниже, устраиваясь на полуразрушенном выступе и вновь становясь похожим на человека. На Гриндевальда, даже на то место, где он должен был бы лежать или стоять, Криденс больше не смотрел. Так долго фантазировал, так долго представлял себе эту встречу, выдумывал, что скажет и сделает, а в итоге не смог выдавить из себя больше трёх слов. Он открыл рот, будто бы собираясь сказать что-то ещё, и тут же захлопнул его, крупно сотрясаясь в своей нестабильной форме.

+1

5

Устоять на ногах оказалось непросто: чтобы не упасть, пришлось задействовать магию земли, почти врасти своим ощущением в землю. Впрочем, по-настоящему Геллерт ветру не сопротивлялся, с толикой любопытно-мазохистического наслаждения пропустив холодный порыв сквозь своё тело. Это то, на что способен взрослый обскур, научившийся контролировать себя? Магу стоило и самому бы не потерять над собой контроль, потому что к горлу подступило восхитительно много всего и сразу, однако больше самообладания, Геллерт, больше самообладания и холодного рассудка. Вдох-выдох, вдох-выдох, качнуться, по итогу, когда ветер прошёл, сделать полшага назад, так и застыв с чуть заведенной назад ногой. Вдох-выдох, глубокий и наполненный невероятно многим. Заместо громких реакций и слов нужно лишь беззвучно выпустить воздух, и наконец-то услышать музыку, которая в какой-то момент стала единственным, что нарушало мёртвую, непробиваемую тишину. Вода журчала, они оба дышали, кое-где хрустели остатки статуй, как и трава под ногами Геллерта, однако на самом деле это всё не звучало, было совершенно беззвучным.
Его взъерошившиеся волосы с чуть растрепавшимися прядями вернулись в своё прежнее положение, едва спав на лоб, а взгляд неустанно, неизменно, не мигая смотрел на Криденса. Это восхитительно. Всё то, что волшебник почувствовал недавно, только что. Этот всплеск искривлённой самой природой магии, эмоциональное наполнение, контроль над двумя самыми не подконтрольными вещами, успокоение. Призыв, зазыв, реакция на его слова и присутствие. Восхитительно. Великолепно. Ради такого можно было трижды обвести вокруг пальца, трижды попасться, трижды оказаться за решёткой. На какие-то мгновения даже стало не столь досадно за собственную ошибку, за собственную неспособность отличить столь желанного обскура от презренного сквиба. Ошибка, на которую когда-то наступил отец, всё сообщество, все те, кого знал маленький Геллерт. Тогда он совершил точно такую же ошибку, и вот она, прямо как он когда-то, вернулась к нему. Только Гриндевальд действительно намеревался убить, подарив в качестве благодарности долгую, мучительную смерть.Но волшебник нашёл для себя ответы и смысл к тому моменту; Криденс - очевидно, что нет. Или нашёл, и именно поэтому вернулся. Но не в убийстве оно скрывалось, совсем не в нём.
Музыка продолжала доноситься редкими порывами ветра, лениво и то ли блаженно, то ли с иронией заполоняя сбой огромное потрёпанное пространство культурного достояния. Геллерт наконец-то ненадолго оторвал взгляд от Бэрбоуна и обвёл им пространство вокруг себя, заглянул под ноги - надо же, остались следы. Задержался ненадолго на безысходно и некрасиво бившихся оземь и друг друга струи воды. Дыхание выровнялось, сердце пропустило удар, прежде чем спокойствие вернулось, а взволнованность и возбуждённость остались разве что пульсацией вен в висках.
- Я не увидел того, что должен был, Криденс, - после довольно продолжительной паузы медленно и очень чётко отозвался Гриндевальд, однако в голосе его не читалось ни холода, ни равнодушия. Сейчас ему было важно достучаться, и сейчас ему было важно не злиться на то, что он решился озвучить вслух. Неожиданно, негаданно, ничего подобного не планировавший ни этим вечером, ни на этой неделе, ни при появлении у фонтана близ бушевавшей обскурии, которого сумел оскорбить и обидеть в прошлом, лично. - И сделал тебе больно, - его голос стал тише, подобные слова давались не без труда. Гордость была задета, но перспективы в голове и необходимость сказать это перевешивали. Геллерт не глупец, чтобы не понимать той ситуации, в которой оказался. Нет, он был способен убить Криденса - быть может, никто не был способен так, как Гриндевальд. Однако сейчас, когда судьба вернула утраченное прямо ему в руки, убийство стало бы глупостью. Эту партию стоило переиграть, её нужно было переиграть. Теперь без чужих масок, лишь со своими. - Мне... жаль, что всё вышло так, Криденс, - он прищурился, всматриваясь в нестабильную, но почти человеческую форму Бэрбоуна. - И тем не менее всё, что я показал тебе, всё, что открыл, как и то, кем ты стал теперь - это правда.

+1

6

Слова Гриндевальда, такие убедительные, такие желанные, такие долгожданные, проникали в самое нутро Криденса - под кожу и кости. Как хотелось поверить им, как легко это было. Гриндевальд совершил ошибку, не распознав в Криденсе обскура, но теперь он искренне сожалеет. А уж какова причина его сожаления - дело вторичное, ведь так? Как хорошо бы было довериться ему, простить за всё и лечь у ног, как любимому псу, готовому благодарно вылизывать любую поданную ему руку. Никто так давно не проявлял к нему внимания, никто так давно не был с ним ласков и вежлив. Согнувшись, Криденс закачался на выступе, схватил себя пальцами за волосы и с силой сжал - тьма, которой он был окружён, при этом неопределённо колыхнулась. Не слушать, не слушать. Он не должен слушать. Гриндевальд врёт, всё это ложь, ложь, ложь...
- Ложь!
Тьма задрожала и в один момент достигла невероятных размеров - казалось, обскур заполонил собой всё пространство над их головами; исчезло затянутое облаками небо, пропали источники света, оказались проглоченными острые шпили зданий. Секунда, ещё одна, и тьма снова схлопнулась в одну крошечную точку: преисполненный ненавистью не только к Гриндевальду, но и к самому себе, обскур бросался от одной стены к другой, срывал с балюстрад скульптуры и преломлял пополам высокие колонны. Словно в бреду, ничего не видя и не понимая, он несколько мгновений хаотично метался из стороны в сторону, ведомый лишь одним желанием - уничтожить как можно больше. Камни с оглушительными всплесками падали в воду, взбивая в фонтанах брызги и пену, разбивались о землю головы всадников и купидонов. Рычащие звуки, издаваемые обскурией, одновременно были похожи и на человеческие рыдания, и на звериные крики. Криденс не знал другого способа выразить свою боль, и, видит бог, Гриндевальд должен был своими глазами увидеть, насколько много боли он причинил ему когда-то.
Достигнув центра дрезденского Цвингера, обскур поднялся высоко в расцветающее фиолетовым небом и водопадом обрушился рядом с едва уцелевшим фонтаном. Раздался неясный звук - глухой шум, почти что выдох, словно кому-то вдруг выбили из груди весь воздух - и всё вмиг прекратилось. Утихло, подобно морю после бури. На дворец, на всё то, что пережило вспышку животного гнева, в мгновение ока рухнула тишина. Осторожно, почти что неуверенно обскур застелился по земле у ног Гриндевальда. Тьма текла по траве, словно разлитое кем-то густое молоко; обволакивала останки, бывшие некогда украшением фасада, неторопливо подбиралась к ботинкам. Расплываясь, тьма эта поднималась всё выше и выше; окутывала штанины, заползая в каждую складочку на одежде и не давая никакой возможности уйти. Ещё секунда - и левое запястье Гриндевальда оказалось проглочено в неё, как в ледяную пасть. Тьма ощупывала его, подобно ослепшему. Чуть сжала, словно касалась ладони своими холодными пальцами, и так же быстро выпустила. Ненадолго обскур замер, будто не был уверен в том, как поступить дальше. Всё так же аккуратно, балансируя на грани жизни и смерти, тьма коснулась лопаток Гриндевальда, наконец заключая его в свои эфемерные объятия.
Лишь немного ослабить контроль, позволить тьме оставаться не только снаружи, но и ворваться в лёгкие Гриндевальда - и его почерневшее тело постигнет та же участь, что и бедную скульптуру нимфы. Никто никогда не узнает. Никто не накажет его за это. Гриндевальд получит именно то, что заслужил. Нужно лишь совсем чуть-чуть.
Но вместо этого тьма вдруг издала сдавленный звук, похожий на жалкий скулёж. Обскур не отпрянул сразу, но частички черноты, из которой он был сотворён, стали постепенно собираться в некоторое неустойчивое подобие человеческой фигуры.

+1

7

Мужчина лишь наблюдал, исчезая на доли секунды, чтобы тварь не сожрала, пока билась в агонии. Нет, он не испытывал животного страха, как и не проникся жалостью к этому живому существу, испытывавшего боль, страдания, одиночество и тупик здесь, в центре архитектурного достояния, метясь от стены к стене, разрушая и показывая свою боль тому, кто занял самое почётное из возможных мест.

- Смотри, Геллерт.
- Я смотрю.
- Это ты виноват, Геллерт, ты!
- Возможно, прости.
- Мне мало извинений, Геллерт. Смотри же, смотри!
- Я смотрю.
- Мне нужно, чтобы ты смотрел иначе. Отключи глаза. Мне нужно. Молю, Геллерт.
- Я... смотрю.

Волшебник напряжен и расфокусирован одновременно. Все его ощущения и инстинкты обострены, он готов в любой миг увернуться снова, разобраться, выставить заклинание, способное навредить обскуру, однако ничего из этого не делает. Ему не стыдно за боль, которую он причинил - это вообще-то довольно приятно. Он не желал разделять состояние Криденса. Однако понимал, что такое быть неприятным, как и видел - этот юноша до сих пор находился в его руках, каким бы лицом волшебник не обладал. Поэтому Бэрбоун здесь. Только поэтому, только для этого. Имелся бы у него иначе смысл вообще быть здесь? В Германии? В Европе? И эта агония тупика, необходимости, нужды, злости, отчаяния, крика, мольбы - это было потрясающе. Завораживающее всё то безумное и эстетичное, что сидело в самом Геллерте, резонировало тьме, безграничной и в совершенстве контролируемой им, что также сидела внутри мага, не прячась глубоко (зачем прятаться?). Он очарован, зачарован, как стратег, как ценитель прекрасного, как волшебник, как исследователь. Ему хотелось даже как-то растянуть этот момент, да так, чтобы не прибегая к убийству; насколько хватит обскура? Насколько лимитирован Криденс? Насколько сильно желал смерти в этом самовыражении? Как далеко был готов зайти? Как далеко готов был зайти... сам Гриндевальд? Достаточно, чтобы делать самое ужасное - бездействовать и наблюдать, не принимая участия.
Он готов был испариться, исчезнуть, уйти на безлопастное расстояние, когда тьма окутала всё кругом, чтобы не виделось и не смотрелось ни на что, кроме неё. Готов бы, мог бы, но... но снова ничего не сделал, словно бы прирос к тому месту, на котором стоял. Что-то, сама тьма внутри, точное знание, подсказывало, что надо было досмотреть до конца, а не скрываться, не реагировать убийством на угрозу. В этом всём имелся какой-то... такой-то другой смысл, и то, что он в самом деле был - в этом ни единого сомнения. Гриндевальд в который раз абсолютно доверился себе, хоть и чувствовал лезвие у горла, готовое полоснуть от любого, даже самого острожного движения.

Его глаза в изумлении, удивлении, растерянности, восторге, сомнении, ожидании, предвзятости, любопытстве, искреннем недоумении уставились на то, что вдруг стало с тёмной материей, когда та рухнула на землю. Брови сначала поползли вверх, а потом собрались в напряжении, ожидании, наблюдении, борьбе с собой. Уйти или остаться? Отбросить это от себя или нет? Сделать что либо, пока мог, или... Геллерт не сделал ничего, кажется, дойдя до того момента, когда едва ли мог сделать хоть что-то, если только не вывернуть душу в уплату за возможность действовать.
И знаете, видит Мерлин: оно стоило того. То, что ощутил волшебник дальше, невозможно описать. Это не прекрасно, не ужасно, не сложно. Не приятно, не желанно и не страшно. Это словно... могила. В ней никак, она ни о чём, и ты, попадая в неё, становишься и сам "никак, никем и ничем". Всё нутро Геллерта замерло, как и вся его природа, душа - технически, она всё-таки осталась у него где-то там внутри, хотя сейчас и неплохо было бы хранить её в другом месте, подальше отсюда - замерла тоже; даже мысли, и те в момент испарились, словно бы и не было их.

- Мне нужно, чтобы ты смотрел иначе. Отключи глаза. Мне нужно. Молю, Геллерт.
- Я... смотрю.

И Гриндевальд в само деле смотрел, но не глазами. Кожей, тканью, аурой, воздухом, тактильностью, потусторонней сущностью своего глаза, видевшего на материальность, но нечто большее. Буквально слышал и улавливал борьбу внутри обскура и носителя, борьбу с собой; чувствовал пульсацию руки там, где её словно бы уже не было; желание убивать - контроль, боль - бесконтрольность, необходимость - бесконтрольность, осторожность - контроль и... нежность ли это? Что-то трогательное, противоположное смерти, но синонимичное с необходимостью.
Темнейший Маг не одно столетия... опешил, растерялся. И осознанно, и неосознанно, и от понимания, в какую ситуацию попал, и от понимания того, что только что почувствовал. И... его эмпатия никогда прежде не была столь однозначна, тем более не в момент, когда собственная жизнь находилась в чужих руках - хуже и не придумать, быть просто не могло. Гриндевальдом руководило человеческое начало, корысть, неведомая сила стратегии, магия и всё то, что способно было ослепить его до такой степени, чтобы перекрыть - хотя бы на миг - равнодушие и чёрный-чёрный цинизм. Иногда мига достаточно более чем, вдоволь и ещё даже останется.
Маг сделал то единственное, что мог сделать, когда темнота обнимала, а он не намеревался кончать с ней - обнял в ответ, прислонив к щеке тёмную макушку с чуть менее странной чем прежде причёской.
- Я услышал твою боль, Криденс. Теперь услышал, - негромко, как прежде, знакомыми интонациями, хоть и своим, не его, голосом. Тот голос сосался по ту сторону океана, и возвращаться к нему значило вновь вспоминать о своём просчёте. Геллерт делать этого не любил и не желал, особенно теперь, когда результат того просчета и одна из самых грандиозных перспектив сама нашла его, теперь проявляя... вот это.

+1

8

Из груди Криденса вырвался судорожный стон - поднялся по горлу, вскарабкавшись из-под самых ребёр, где бешено билось обезумевшее чёрное сердце, скользнул по дрожащим губам и утонул где-то в плече Гриндевальда. Он чуть вытянулся, прижимаясь макушкой к чужой щеке, инстинктивно ответил на знакомое прикосновение к себе, затрясся, замельтешил чёрными сгустками в поисках поддержки. Ему было страшно, одиноко и плохо; всё его тело, пережившее метаморфозу и постепенно возвращающееся в свою истинную форму, болело и ныло. Он боялся, что это конец, что он умирает, и боялся, что нет - что придётся жить дальше, что придётся заглянуть в разноцветные глаза человека, однажды уже предавшего его, что придётся наконец признаться себе в том, что смерть на самом деле никогда не была тем, чего Криденс желал для него.
Ему так хотелось, чтобы ему помогли. Помощь, простая помощь была всем, что он когда-либо просил для себя. Он хотел, чтобы кто-нибудь забрал его из грязного цирка, чтобы кто-нибудь объяснил ему, что он есть, и принял это. Хотел, чтобы кто-нибудь взял его за руки и увёл. Мистер Скендер, знающий о его маленьком убийственном секрете, совсем не подходил на роль его ангела-хранителя. Мистер Скендер никогда не давал ему денег больше, чем считал нужным; Криденс не мог скопить даже на самую чахлую квартирку, чтобы сбежать и не побираться. Он был привязан к своему волшебному цирку так же, как был когда-то привязан к своей приёмной матери, и малейший, почти неощутимый запах свободы, который он вдохнул сегодня, опьянил его, как стакан хорошего виски. По-настоящему он чувствовал себя свободным лишь тогда, когда убивал. Когда разрушал дрезденский Цвингер. Когда заставлял скульптуры разлетаться на крохотные кусочки, зная, что при желании может переломать так же чьи-то хрупкие кости. Впервые за четыре месяца он ощутил себя живым.
И самое страшное, что ему это нравилось.
И самое страшное, что Гриндевальд это знал. Это Гриндевальд должен был стать его спасителем.
- Помо... Пож... - Криденс забормотал, не справляясь ни с собственным голосом, ни со словами, которые неосторожно рвались из него наружу. Он не знал, что силился произнести, не понимал даже, что ему сейчас делать: просто хватался за человека обретшими физическую оболочку руками, будто тонул в зыбучих песках, пытался устоять на подкашивающихся от усталости и шока ногах и, кажется, плакал - что-то солёное и мокрое, текущее по его лицу, из его носа, из его рта мешало ему внятно говорить. В любой другой ситуации он бы обязательно отшатнулся, спрятался бы за ладонями в страхе запачкать своими слезами другого человека, но сейчас не мог - даже в голову не приходило. Криденс только сделал нетвёрдый шаг назад, будто бы собираясь присесть на полуразрушенный бортик фонтана рядом, но мир, ещё не вполне пришедший в себя после буйства обскурии, угрожающе закружился перед глазами. Справившись с этим, он выдавил из себя: - Я не могу.
"Я не могу говорить". "Я не могу стоять". "Я не могу смириться с тем, кем я стал". "Я не могу просить вас о помощи". "Я не могу снова поверить вам". Криденс не был уверен в том, что конкретно пытался сказать, но уже прекрасно понимал, что может, как минимум, половину из этих вещей.
Он чувствовал себя глупой мушкой, самовольно заползающей в прозрачную, искусно сплетённую паучью паутину. Мушка уже вырвалась из неё однажды, но теперь вернулась; мушка сама приклеилась слабыми крылышками к белым нитям, сама дала связать себя и запутать, и теперь трепещет, ожидая, когда паука настигнет голод. Как смешон, как глуп он был! Криденс всё осознавал и ничего не мог поделать. Ему действительно нечего терять, кроме тех остатков задетой гордости, что у него когда-то были. В отрицании он замотал головой, наверное, слегка ударяя Гриндевальда виском; Криденс тихо и униженно хныкал, как обиженный ребёнок, знающий, что делает что-то не совсем правильное, но всё равно делающий - даже если наказание будет поджидать его за самым углом. Его жилет, купленный ещё во время французских гастролей, теперь был покрыт пылью и грязью, и болтался, точно ошмёток половой тряпки, на правом плече. Из окна библиотеки неслись искажённые ноты скрипки. Концерт оканчивался.

Отредактировано Credence Barebone (2018-06-21 11:28:37)

+1

9

Геллерт ничего не говорил и просто молчал, не отпуская и не отступая и от Криденса до тех пор, пока тот сам этого не захотел. Мужчина не напрашивался, не планировал мозолить глаза, как не собирался и уходить. Мальчишка сам не знал, чего желал, капризничал и терялся, но если в самом начале - тогда - Гриндевлаьд не понимал, не видел, ибо не знал, истинных причин, то теперь они были известны. И эти причины, эта истина, меняла очень многое. Нет, она не подарила волшебнику способность сострадать, испытывать жалость или проникаться другими вне выгоды и собственной цели. Однако она дала причины вести себя иначе, смотреть иначе, воспринимать этот новый, совершенно уникальный опыт в истории магии иначе тоже. Интересоваться искренне, вникать. Не пренебрегать, что стоило очень дорого, если знать этого человека хоть немного.
- Криденс, - произнёс Геллерт негромко, но очень чётко, направленно прямо для и в Бэрбоуна, - Криденс, ты теперь сможешь. Я рядом, - он осторожно протянул ему руку. Это была та же самая рука, что он протягивал прежде. Та же самая рука, которой исцелял, гладил, поддерживал. И что бы им тогда не руководило, всё это действительно было. Не иллюзия и не игра молодого воображения. И сейчас эта рука снова тянулась к нему, предлагая то, чего не дала в прошлый раз. По глупости, по внимательности, по, дракклы дери это признание самому себе, излишней зацикленности и неожиданной ограниченности фантазии. То, что не распознала, но то, что предложила, появись бы у неё шанс на исправление. И шанс появился. Шанс, который Гриндевальд не намеревался упускать, теперь уж точно вцепившись в него зубами и используя разумно, от и до, полностью. Теперь мужчина знал, насколько уникальна ситуация и насколько многому он сам, величайший из маголв, способен в ней научиться. И что оказалось у его рук, ног, плеча. То предсказание,которое он услышал когда-то и приведшее его в Нью-Йорк, не обмануло - это судьба. Геллерт смотрел на забитого, сомневающегося, внутренне бьющегося о само своё бытие сквиба-обскурию и видел это очень чётко. - Я помогу тебе, Криденс, - едва наклонился к мальчишке, заглядывая ему в лицо и не отпуская руку. - Я помогу тебе, - медленнее, ещё отчётливее, доверительно, вкрадчево. Пускай услышит и даст свою руку. Больше Геллерту не нужно ничего, этого будет достаточно, чтобы подтвердить - возможность перехвачена, судьба благородно и заботливо пошла ва-банк.
Оркестр, как скрипка, замолкли, последние звуки донёс ветер и растворился. Наступила тишина, сопровождаемая лишь неуверенным журчанием воды из разбитого фонтана.

+1

10

Криденс обхватил себя руками за предплечья, словно пытался удержать бушующую тьму внутри простыми объятиями. Осознать свой выбор оказалось намного, намного проще, чем по-настоящему принять его. Он знал, что стоит ему коснуться этой руки - и пути назад для него уже не будет. Даже сейчас он есть: где-то там вдалеке, очень неясный, очень извилистый, полный трудностей и попыток заглушить в себе внутренние желания, но он есть, он существует, и захоти - Криденс смог бы пойти по нему. Вернуться в цирк, может быть, даже успеть к ночному представлению, закрыться ото всех в шатре вместе с другими такими же мальчиками на побегушках и сделать вид, что ничего этого не было. Делать вид - уж в этом-то Криденс был мастер. А через неделю никого из них здесь уже не будет. Гриндевальд снова останется позади, в прошлом, где ему и место. Его имя вновь вернётся на газетные страницы, а не на губы Криденса, вот-вот готового надеться ими на остроконечный крючок.
Он медлил, прежде чем сделать ответный жест, пятился, как испуганное животное, оказавшееся загнутым в угол. К кому ещё он мог пойти, к кому обратиться? Кому ещё в целом мире он был нужен? Своей мёртвой матери, никогда не любившей его? Американским волшебникам, направившим на него - жалкого и рыдающего - волшебные палочки? Персивалю Грейвсу, никогда не знавшему его лично? О тех людях, готовых помочь ему в подземке, Криденс ничего не слышал с тех самых пор, как сбежал в Европу. Никто из них даже не попытался разыскать его; а если и пытался - явно не достаточно старался, чтобы преуспеть в своих начинаниях. Впервые за свои двадцать лет он был один в целом мире, и больше всего на свете ему хотелось быть нужным хоть кому-нибудь.
А Гриндевальд нуждался в нём. Это было очевидно. Может быть, не в нём самом, конечно, наверное, не в нём самом, и всё же... в какой-то части него. Криденс был согласен и на это, лишь бы выкорчевать из своего сердца эти засорившие его, колючие, настырные, приносящие ему мучительную боль ростки одиночества.
Он смотрел на протянутую руку и видел в ней свет к своему спасению - совсем так же, как когда-то увидел его в Нью-Йорке.
Криденс скорее почувствовал, чем увидел, как Гриндевальд наклонился ближе к его лицу. Свистяще вдохнув сквозь стиснутые зубы, он опустил голову ещё ниже - буквально вжал подбородок в грудь. Как-то смутно, будто и лицо, и слёзы были совсем не его, Криденс чувствовал, как неприятно продолжают стекать по щекам мокрые дорожки. Он не хотел, чтобы Гриндевальд смотрел на него сейчас - такого уродливого, такого некрасивого, такого слабого - и всё же не спешил с тем, чтобы озвучить свою просьбу вслух. Криденс не знал, что говорить, и боялся, что если всё же начнёт, то уже не сможет остановиться.
Наступившая тишина ударила его по ушам - Криденсу показалось было, что он оглох, настолько разительным был контраст. Некоторое время он продолжал стоять, сминая в пальцах ткань своей истрепавшейся рубашки, прежде чем потихоньку протянуть вперёд правую руку - почему-то ладонью вверх. Всё ещё сомневаясь, он медленно вложил её в руку Гриндевальда. Он не сжимал её, не подавал её в полном смысле слова; скорее прикасался к чужой коже, как к какой-то неизвестной материи, проверяя, какими чувствами отзовётся на это прикосновение тьма внутри него. Ощущение было совсем не таким, как тогда, когда он пытался изучить чужое тело в состоянии обскура. Не то чтобы он ожидал, что прикосновение вдруг ошпарит его дьявольским пламенем или окажется холоднее льда - нет, конечно нет. В каком-то смысле, Гриндевальд был таким же человеком, как и он - как ни пыталась матушка вбить в его голову обратное. И всё же он ожидал, что действие это вызовет в нём чуть больше противоречивых чувств. Что борьба эта будет труднее. Что ему будет не так легко согласиться на то, чтобы доверить не только свою жизнь, но и своё сердце, свои мечты и надежды - всё то единственное нематериальное, что у него есть - этому человеку.
Это не должно быть так легко. Он не должен так просто шагать навстречу тьме - тьме, гнездящейся теперь не только внутри него самого.
Но он перевернул ладонь и с невыносимым чувством, похожим на трепет, вложил свою руку в руку Гриндевальда. Его потряхивающиеся от нервов пальцы вздрогнули, дёрнулись в последний раз и затихли в чужом рукопожатии. Выпустив из груди воздух, Криденс поднял глаза от земли. Зрачки его больше не были белыми.

+1

11

Решение не далось Криденсу просто, но на деле у него не имелось много вариантов изначально. В каком-то смысле, всё было предрешено изначально, не так ли? Не потому ли обскур буянил, не потому ли не убил, не потому ли вообще пришёл? Бросьте, снова. Всё понятно. Однако же, Геллерт продолжал жадно наблюдать за процессом. За тем, как тряслись руки, как реагировало тело Криденса, как менялись его глаза. В каком-то смысле даже взял его за крючок легилименцией, осторожно издалека различая в голове юноши что-то странное, необычное, лишённое двух разумов, но не действовавшее как единое целое. Удивительно то, что не смог уловить это раньше. Почему? Как? Болезненный укол в собственное самолюбие Гриндевальда, о котором вспоминать не хотелось, но теперь снова пришлось. Впрочем, Криденс и сам не слишком (совсем не) понимал свою суть теперь, как и совершенно не понимал её тогда, никак не показывая при Грейвсе; потому у него не имелось повода лезть в голову. Это было супротив закона обскурии - выжить, и если бы полноценно знал Бэрбоун, то всё сложилось бы иначе, всё бы... Да какая теперь-то разница. Так, как сложилось, даже проще. Они оба знали, кто есть кто, и могли искать ответы на уникальные вопросы вместе - это интересно, перспективно, мощно и ответственно. Это не только о выгоде, если подумать, потому дать Криденсу верные ответы о его природе - это то, что Геллерт мог позваолить, и то, что они вместе могли постигнуть, испытав во всех сферах  на практике прежде никем не виданное.
Потому, если забыть про задетые эго обоих - гордость и самоуверенность - то почему бы не начать сначала? Почему бы не признать того, что это прекрасное, логичное, последовательное и единственно верное развитие событий? Мальчишка, может, и не слишком знал, что делать с собой и как жить, зато это точно (почти) знал Гриндевальд. В том и его помощь. Он поведёт. Как и всегда, как и прежде.
Волшебник терпеливо ждал, не опуская руку и ничего не говоря. Всё неизменно. Утихла музыка, утихнуть должна была и буря внутри. Потому ещё несколько моментов, и рука Криденса оказалась в его. Сначала неуверенно, а после так, как бывало, когда подписывают сомнительный договор, от которого, как понимали, просто уже не отписаться. Почти обидно, что так натянуто, если честно: можно и повеселее, Геллерт вот достаточно искренен, позитивен и способен дать многое! Но это так, детали. На его лице мелькнула односторонняя ухмылка, бесцветное око чуть блеснуло, прищурившись. Глаза в глаза, договор подписан, а контроль снова вернулся к Бэрбоуну, он даже решился посмотреть на того, кто протянул ему руку помощи. Настоящего. Хорошо. Хорошо. Волшебник крепко сжал руку мальчишки, после чего раздался хлопок аппарации.
***
Они появились в библиотеке. Светлой, убранной, просторной, роскошной, заставленной некоторой мебелью, помимо стеллажей с книгами. Большие окна, порядок, история и представительность. Только вот мужчины стояли к дивана, что был у окна, как раз рядом с осколками стёкол, ранее выбитых буйством обскурии. Интересный элемент, создававший некоторый контраст тому, что имелось в этом помещении, и тому, что находилось вне его. Выглянуть в окно, и результаты выплеска тёмной субстанции можно разглядеть во всей красе. Что, конечно, почти разочаровывало, но не являлось тем, о чём сейчас думал Гриндевальд. Упущенный обскур снова в его руках, и теперь не нужно было скрываться. Ни от него, ни от МАКУСы, ни от кого бы то ни было. Обскур в Германии, в резиденции. И более идти мальчишке, вероятно, некуда. Нравились бы ему нынешние условия, так вовсе позабыл бы о Геллерте, не заявившись к нему с обидой, погромом и молившим о помощи поведением.
Мужчина усадил Бэрбоуна на диван, а сам прошёл к столу, пока ничего не говоря. В целом расслабленно, какой-то своей, специфической походкой, полной уверенности, устойчивости и чего-то еще. Открыл дверцу, достал из неё несколько стаканов и две бутылки: большую и совсем маленькую. Не глядя на Криденса, но стоя к нему лицом - тот мог всё видеть - разлил содержимое большой бутылки по стаканам, а в один из них подлил ещё и из маленькой. Стакан по воздуху донёсся до юноши, повиснув рядом с ним. Геллерт же обошёл стол и присел-уперся о его край, скрестив одну руку, а во второй держа свой стакан.
- Есть в этом месте что-то завораживающее, как считаешь? - он обвёл взглядом книги, освещение, пока не остановился на "госте". - Выпей, это тебя успокоит. Ты перенервничал, оно приведёт в чувства, - сам тоже сделал глоток, но не показательности ради, а просто. Травить обскура не было смысла, тем более в столь неподходящий момент и... столь некрасиво в принципе. - Где ты остановился, Криденс? Признаться, я был очень разочарован, когда авроры не послушали моего приказа и... Тебе стоит знать: это невероятно, то, что ты выжил. Теперь я позволяю себе сомневаться в том, что это твой предел. Полагаю, ты и сам пока не понимаешь, насколько, - мужчина чуть покачал головой, сделав ещё глоток. Он говорил просто, немного тягуче, с некоторой загадочной рассудительностью в голосе. Сейчас мальчишка заслуживал правды, и чтобы устранить то, что было испорчено недопонимаем в прошлом, теперь стоило дать ему немного честности. Она вообще бывала полезной, а сейчас такой необходимой: для дальнейшего изучения того, как так получилось, что Криденс выжил, насколько это долго продлится и на что всё-таки способен. А чтобы это проверить и взять под контроль, Гриндевальду неплохо бы донести до мальчишки, что он есть такое. Волшебник и не оттягивал, пускай даже не стремился выкладывать всё и сразу. Криденс имел возможность не только почувствовать искренность, но и выбрать то, в каком направлении её развить. В этот раз. Насколько далеко готов зайти, насколько ему важно услышать всё именно сейчас; то ли это, чего ему хотелось. Геллерт не рисковал нарушать его личное пространство ни в голове, ни фактически. Не сразу. Если совсем на чистоту, Гриндевальду теперь и самому стоило как привыкнуть, так и понять, как лучше всего распоряжаться ситуацией далее.

+1

12

Хлопок аппарации прозвучал столь резко и неожиданно, что Криденс не сразу распознал, что произошло: на одно короткое мгновение земля ушла из-под ног, схлопнулся в волшебном вихре окружающий мир - и вот они уже стояли в незнакомой ему огромной комнате где-то внутри изрядно подпорченного здания. С непривычки Криденса слегка замутило и дёрнуло в сторону. Он шагнул вбок, сохраняя равновесие, и почувствовал, как треснуло битое стекло под его ботинками. Как-то заторможено, словно в предрассветном сне, он оглядел результаты своей сегодняшней работы. Светлые шторы слегка колыхались на ветру, едва-едва удерживаясь на покосившихся гардинах. Кое-где штор не было вовсе. За тёмными пустыми прямоугольниками, бывшими когда-то окнами дрезденского Цвингера, виднелись изуродованные фонтаны, дыры в стенах и руины, в которых по кое-каким очертаниям можно было угадать триумфальную арку. Это всё сделал он. Странно, как до сих пор это словно бы не доходило в полной мере - а теперь дошло.
Усталость, пришедшая с этим осознанием, свалилась на Криденса будто бы в двойном размере. Он даже не сопротивлялся, когда Геллерту каким-то образом удалось усадить его на прекрасно уцелевший диван - Криденс сам не понял, как и когда это произошло, - и почти благодарно вздохнул, наконец избавившись от страха рухнуть наземь от изнеможения. Соблазн откинуться на спинку, может быть, и вовсе залезть на диван с ногами, не разуваясь, залезть и проспать до самого утра был невероятно велик, однако Криденс продолжал сидеть ровно: почти не шевелясь, он сидел, словно на очередном салемском собрании - идеально ровно, неподвижно, с ладонями на коленях и отсутствующим взглядом. Мало-помалу удалось сфокусироваться на фигуре Гриндевальда - тот достал что-то из шкафа и, как понял Криденс по количеству стаканов, собирался предложить ему что-нибудь выпить. Криденсу это не понравилось, но возразить он не решился. А если бы и набрался вдруг смелости, то не смог - высохший язык, по ощущениям, словно бы навсегда прирос к нёбу. На вопрос Геллерта, показавшийся ему не только риторическим, но и абсурдным при всей сложившейся ситуации, он лишь легонько пожал плечами.
Завораживающее? Господи, он чуть не уничтожил их обоих. И уничтожил бы, если не...
Криденс перевёл осоловелый взгляд на длиннющие стеллажи с самыми разными, разумеется, никогда прежде не виданными ему книгами. Часть его хотела встать и рассмотреть хотя бы некоторые из них чуточку подробнее. Он никогда не видел столько книг в одной комнате и, хотя уже догадался, что очутился в местной библиотеке, не мог сдержать проскользнувшего в глазах удивления. За свою жизнь он прочитал не больше десяти книг и, надо сказать, все они ему не очень-то понравились. Но в его старом доме никогда не было книг о магии. Может быть, если бы он прочитал хоть один из сотни, боже, а может и тысячи томов из этой коллекции, тогда он бы научился колдовать нормально. Так, как все остальные волшебники. Когда-то Гриндевальд говорил, что это возможно. Но Гриндевальд говорил много вещей, которые впоследствии оказывались ложью.
Он очнулся от своих воспоминаний, лишь когда стакан с мутноватого цвета жидкостью повис рядом с его лицом. Криденс медленно повернулся к нему, одаривая непонимающим взглядом, и спустя неоправданно долгую паузу взял в обе ладони. Алкоголь на дне неаппетитно покачнулся, и Криденс вновь ощутил подступающую к горлу психосоматическую тошноту. Пить ему не хотелось - он никогда не делал этого раньше и не знал, как организм отреагирует на это вынужденное знакомство. Ма была бы в бешенстве, если бы увидела его со стаканом... чего бы то ни было: видано ли, сколько часов она потратила на то, чтобы прочно убедить его в греховности и божьей отверженности всех пьяниц. С другой стороны, если бог и существовал, то Криденс сделал уже много более, гораздо более страшных вещей, чтобы заслужить его гнев на свою голову. Все двери в рай были закрыты для него с самого рождения. Больше не было никакого смысла в праведности.
На автопилоте Криденс поднёс стакан к губам, неуверенно понюхал и залпом выпил содержимое. Алкоголь с терпким привкусом лекарственных трав немедля обжёг ему горло: он закашлялся, чувствуя, как собираются слезинки в уголках глаз, и беспомощно огляделся в поисках какого-нибудь графина с водой. На вкус "угощение" было ужасно. Он не понимал, как Гриндевальду удаётся пить это с таким спокойным выражением лица - Криденс не мог представить, чтобы какой-нибудь мало-мальски вменяемый человек согласился пить подобную гадость по доброй воле. Вытерев мокрые губы, он скосил взгляд в сторону исчезнувших окон и, не зная, куда теперь девать стакан, крепче стиснул его в пальцах.
- В цирке. - Коротко ответил Криденс спустя какое-то время, решив для начала попробовать тактику простых односложных ответов. Просто, чтобы прощупать почву. Посмотреть, что скажет Гриндевальд. Имена называть не хотелось, как и распространяться об условиях жизни, в которые загнала его немилосердная судьба.
Постепенно выпитый алкоголь начал оказывать на Криденса своё благотворное воздействие: он ощутил, как разливается по кончикам пальцам необычное, но приятное тепло, и только тогда осознал, насколько сильно замёрз, сидя на сквозняке в рубашке и жалком подобие жилета. Криденс почувствовал, как налились жаром бледные щёки и решил, что, наверное, чуть-чуть опьянел. По крайней мере, шок с него немного спал; ему стало менее некомфотно, и он даже почти успокоился настолько, чтобы перестать сидеть, будто проглотил прямой колышек. "Это опасно, ты не должен здесь находиться", - мелькало где-то на периферии сознания, пока обскур, словно отдельное, обеспокоенное происходящим живое существо ворочался где-то глубоко-глубоко внутри него. Криденс хотел было ухватиться за эту мысль, но, уже чувствуя непривычную своему телу расслабленность, смог лишь самую капельку развязать упрямый язык:
- Я знаю, что я могу. Я могу вас убить, - сказал он очень тихо, желая не столько высказать свою угрозу Гриндевальду, сколько защититься, напомнив не только ему, но и самому себе, на что способен. Жаль, что он не мог заставить свой голос звучать увереннее. Глупый, надорванный голос человека, совсем недавно так безутешно плачущего на чужом плече. - Я хотел это сделать, когда пришёл сюда. И сделаю сейчас, если вы... Если вы меня тронете. Сделаете мне больно.

+1

13

Если описывать увиденное, то Криденс выглядел как некое животное, не привыкшее к дому, людям, прелестям жизни, самому себе и жизни как таковой. Не то чтобы его стоило о за это судить: Геллерт достаточно хорошо изучил историю мальчишки ещё в Америке, чтобы причины подобного поведения были понятными от и до. Ими же и воспользовался. Однако сейчас условия заметно изменились, как и время внесло свои коррективы. Животное, которое он использовал, чтобы найти монстра, само оказалось этим самым монстром, и теперь, растерянное и напуганное, полное обиды и злости, пришло домой к обидчику-надежде, показав ему, что монстр,  он, опасен. Коснувшись носа, задев за плечо, пококетничав с припиской "смертельно". А теперь, получив то ли прощение, то ли удовлетворение, то ли согласие, то ли признание, то ли вариант спасения, сидел в библиотеке обидчика-снова-надежды, угрожая. После всех тех газет, которые наверняка читал (иначе бы как нашел Геллерта?), после всего того, что волшебник провернул; то ли по глупости, то ли по самоуверенности, то ли из-за незнания и защитной реакции полагая, что Геллерт Гриндевальд не такое чудовище, ка кон сам: способное угрожать, причинять боль, убивать. Интересная картина, в самом деле интересная. И, похоже, алкоголь Криденс прежде никогда не пробовал. Естественно, разумеется. Всё случалось в первый раз, когда оковы спадали.
Про то, чем именно Криденс занимался в цирке, мужчина спрашивать не стал. Будь он там частью номера, так об этом бы уже давно просекли соответствующие ведомства, приняв соответствующие меры. С учётом даты и специфики природы Бэрбоуна, не стоило и мысли допускать о маггловском цирке, а поскольку что творилось на подконтрольных землях Геллерт почти дотошно знал, то понял, о какой труппе речь. В конце-то концов, магических циркачей в Европе куда меньше, чем могло показаться. Точно также, как и самих волшебников. Значит, Криденс - мальчик на побегушках, чернорабочий и лицо, находившееся в тени, за сценой. За копейки, за просто так, за право быть. Какое расточительное, неправильное применение задатков обскура, почти обидная трата, почти лично задевалл. Сколько в мире глупых людей!
Маг едва напряг одну светлую бровь, наблюдая за тем, как в мальчишке начинали просматриваться признаки успокоения и расслабления. Значит, зелье над ним эффект возымело. И славно. Пускай запомнит эти ощущения: магия может чувствоваться в том числе и так. Сделал ещё один глоток, а после прикрыл глаза и глубоко выдохнул, подвесив стакан рядом с собой в воздухе.
- Я знаю, что ты можешь, Криденс. И не только это, - подача мальчишки была странной, даже в чём-то наглой, однако волшебник трактовал это как защитную реакцию, как попытку прощупать почву. Не только в Геллерте, но и в себе самом. Цирк, разрушение этого впечатляющего места, беседа в библиотеке после - это явно не походило на уверенное положение в жизни. Гриндевальд вообще видел довольно много мелочей, прорисовывающих ему общую картину, в верности которых не сомневался. Может и стоило бы, конечно, но пока его мысли приводили к исключительно грандиозным результатам, что ставило под сомнение необходимость сомневаться. - Я тоже могу и умею убивать. К слову, нахожу это дело довольно приятным. Признайся, ты ведь тоже почувствовал это? Власть, сила, способность решать и просто делать так, чтобы чья-то жизнь покидала тело из-за твоего решения, - волшебник растянулся в улыбке, оттолкнувшись от стола и пройдя в сторону дивана, но не чтобы присесть рядом, а чтобы остановиться у одного их стеллажей напротив, где по большей части находились книги по истории Германии, региона и магии там же. - Мне, правда, странно говорить об этом здесь и сейчас, как и слышать. Если ты думаешь, что я планирую делать тебе больно, то всегда можешь встать и уйти. Или попробовать убить ещё раз, вынудив меня на эти ужасные ответные меры. Со своей стороны, однако же, уверяю, что ничего подобного в моих планах нет. И не было. Точно не теперь, - короткий взгляд на Криденса, после чего в окно. Развалины отсюда виднелись ещё лучше. Странное ощущение. И чарующее, и удручающее, и захватывающее одновременно. - Раз мы столь прекрасно проводим время, то есть ли что-то, о чём бы ты хотел спросить меня сейчас, Криденс? Узнать, получить ответ, удостовериться, чтобы после вернуться в цирк с отпущенным прошлым?... - о, нет, возвращение обскурии обратно куда бы то ни было - это в новоиспеченные планы Гриндевальда не входило. Однако же, на нынешней ноте продолжать взаимодействие было неправильно, непродуктивно, дискомфорта. Прижимать мальчишку так сразу не стоило. Ему нужно было самому понять, насколько он нуждался в Геллерте, и дать такую возможность волшебник ему как раз и планировал. Можно даже не единожды, чтобы наверняка и само-пресечением даже мысли "это было ошибкой" в дальнейшем. Он добьётся этого, просто позволив ощутить Криденсу свободу, с которой тот всё равно не умел обращаться. Не мог. И не хотел.

+1

14

По правде говоря, внезапного нападения Гриндевальда Криденс не боялся. Рассматривал, конечно, как возможность: настороженно ёжился, озирался, даже напрягся всем телом, когда Геллерт вдруг сделал шаг к нему навстречу, но по-настоящему за свою жизнь не опасался. После того, как Криденс буквально пережил атаку нескольких хорошо обученных авроров, смерть от чужой волшебной палочки самонадеянно казалась ему наиболее маловероятным исходом. Обскур рьяно защищал своего носителя, бросая на то все существующие силы, и одновременно был тем единственным, что, как думал Криденс, рано или поздно должно будет убить его. А до тех пор, обскур был его главным оружием и оборонительной стеной - прожив столько время с тьмой внутри себя, он больше не представлял, чем является без неё. Гриндевальд был прав, когда говорил о власти, которую Криденс втайне смаковал. Он слишком, чересчур долго сносил издёвки, побои и унижения.
Больше терпеть не хотел. И не собирался.
- Я не жалею о том, что убил маму, - признался Криденс в конце концов, потому что должен был, и потому, что это было правдой. На лице его заиграли злость и досада: уголок его губ дёрнулся наверх, то ли в нервной улыбке, то ли в гримасе, а тёмные от природы глаза заволокло молочной дымкой. Он моргнул, и наваждение пропало. - Убил бы ещё раз, если бы пришлось. Я её ненавижу. Сильнее, чем она ненавидела меня.
Он поморщился, бросил быстрый взгляд на Гриндевальда и опустил глаза в пустой стакан. Капельки отвратительного ликёра медленно стекали по его граням ко дну - Криденс не без удивления поймал себя на мысли, что, наверное, выпил бы ещё, если бы Гриндевальд ему вдруг предложил. Запивать свои проблемы почему-то тогда казалось простым и логичным решением. Ведь если убийства, совершённые им в декабре, ещё можно было оправдать бессознательным состоянием, то вот наслаждение, которое он почувствовал, проснувшись однажды и поняв, что собственными руками отправил в могилу человека, причинившего ему столько мучительных страданий - нет. Криденс был согласен танцевать на раскалённых углях всю свою загробную жизнь, если это гарантировало ему то, что ни одна душа на земле больше никогда не услышит голос Мэри Лу Бэрбоун. Криденс терзался муками совести совсем не так долго и не так искренне, как, ему казалось, должен был бы раскаиваться убийца трёх человек. Но зачем дожидаться божьей кары, когда он сам может стать ей? Оказалось, он вполне может жить с этим грузом. Его робкая вера во всесильного бога, существовавшая только на непрочном фундаменте из материнских проповедей, уже начинала растворяться без следа. Он уже воспринимал убийства как вполне естественную часть своей жизни. И говорил об этом так открыто лишь потому, что знал, что Гриндевальд - и, может быть, только Гриндевальд на всём белом свете - не осудит его за эту честность.
Криденс нахмурился и закусил губу, краем глаза пытаясь незаметно подсмотреть за тем, что делал Геллерт. За окном, куда тот внимательно смотрел, стало значительно темнее: Криденс не знал, виновато ли в том влияние обскура или закономерное течение времени. Говоря начистоту, о теперешнем времени он имел представления весьма размытые. Он не помнил, в какой конкретный момент вышел из цирка. Как много времени у него ушло на то, чтобы добраться до Цвингера. Даже то, как именно он нашёл его среди всех дрезденских построек. Значительный отрезок времени, предшествующий его появлению в резиденции Гриндевальда, просто-напросто отсутствовал в его памяти - на его месте красовалась безукоризненная, уже знакомая по прошлым инцидентам пустота. Криденс боялся думать о том, как много миль ему придётся пройти, прежде чем он наконец-то найдёт оставленный цирк; а, подумав, ужаснулся. Его голова раскалывалась на части - не только от бури, которую он устроил, но и от выплаканных слёз. Он потёр распухшие глаза и неловко поправил жилет, решив, что своим вопросом Гриндевальд подталкивает его к выходу. Странно было бы ожидать чего-то иного после того, чем обернулась их встреча.
Аккуратно поставив стакан на ручку дивана, словно стакан был невесть каким ценным предметом - уж точно более, чем стёртые в порошок скульптуры нимф и купидонов, - он вновь сложил ладони на коленях и молчал так долго, что Гриндевальд, должно быть, успел заскучать. Не потому, что вопросов не было. Просто не хотелось бездарно потратить подвернувшийся шанс.
Совладав с собой, Криденс встал на ноги. В глазах немедленно потемнело - он подождал, пока телу станет получше, и, шаркая ботинками, сделал пару шагов в сторону отсутствующих окон. Вытянул шею, разглядывая разрушенный двор, переступил с ноги на ногу, словно намеревался отправиться "домой" прямо по воздуху. С улицы обдало пронзительным холодом. Сгорбившись, он какое-то время стоял, глубоко уйдя в себя, пока наружу не выпорхнули невероятно тихие пары слов:
- Можно мне остаться до утра? - Говорить, стоя спиной к Гриндевальду, оказалось гораздо проще, чем он ожидал. Переждав паузу, он уставился глазами в пол и слегка подтолкнул мыском ботинка одно из разбросанных стёклышек. - Пожалуйста, сэр, я...  - замолчал, передумал. Начал по-другому: - Всё то, - он замялся, делая неясный жест ладонью в сторону разрушенной стены, - что я... Это всё ведь можно исправить магией, да? Мне нужно что-то сделать?

+1

15

Геллерт продолжал никуда не торопиться. Он выпил до того, как Цвингер потрепали, вдохновился и вернул равновесие ещё несколькими глотками после. Сейчас уже поздно что-то решать, откровенно говоря оно в принципе не имело никакого значения, особенно если учитывать, что Статут ликвидировал унижавшую необходимость беспокоиться о том, что магглы что-то увидят и, упаси Мерлин, заподозрят. Уже только ради одного этого можно было оставить развалины так навсегда, чтобы показать им это. Если бы только Цвингер не был выбран Геллертом в качестве своей резиденции - только (хотя бы) поэтому, не считая эстетического удовольствия и истории искусства, место должно быть восстановлено. К тому же, земли Гриндевальда - это не пространство для разрухи. Разруха - она предназначалась всем тем, кто не с ним; кто против него, против его порядка, против самой магии. Они все, поочередно и не единожды, будут видеть, как разрушается то, что они ценят. Развалины, крушения, пожары и боль - это единственный способ либо исключить их спасение как таковое, любо заставить задуматься, если от природы дано чем. А Цвингер уже Его. В Его царстве всё спокойно. В Его царстве будущее уже наступило.
Он не глубоко задумался, засмотревшись в окно, потому не сразу обратил внимания на то, что сказал Криденс. Во многом и потому, что уже знал, что тот испытывал, что скажет. Он знал, как действовала тьма, он знал, каким бывало насыщение, и он во многом понял, из чего состоял обскур. Болевые точки мальчишки, его потребности, рычаги давления, раздражения, как и их возможное развитие (раскрытие?) в дальнейшем. Озвученное же лишь подтвердило то, в чём волшебник и без того был уверен: да, ощутил власть, да, не жалел о содеянном, да, ненавидел, да, не отрицал того, что готов убить снова (не только ненавистную мать). Гриндевальд не ошибался, а то недоразумение... что же, как теперь понятно, оно тоже было ошибкой не совсем. Вероятно, узнай маг правду ещё тогда, и всё сложилось бы менее удачно. Возможно, к настоящему Криденс бы уже исчерпал себя. Может быть и нет. Неважно. Геллерт не зацикливался на том, что прошло. Он привык отпускать, запоминая лишь то, что способно продвинуть его вперёд или быть отомщённым.
А ещё потому успел задуматься, что пауза оказалась... достаточно продолжительной, откровенно затянутой, позволявшей уйти в собственные мысли, нежели глупо ждать чего-то от замкнутого и не совсем контролировавшего себя мальчишки, ведущего внутреннюю борьбу с самим собой, даже если речь не шла о принятии себя более.
- Ты не должен жалеть и имеешь право ненавидеть её. Так стало лучше. Для всех, - отрезонировал волшебник, соглашаясь и одобряя то, чем поделился с ним Криденс. Он понимал и знал, что едва ли найдётся в мире хоть один человек, способный сделать и дать мальчишке то, что сделал и дал вот только что Геллерт своими словами. "Это нормально. Её убийство - не преступление и благо. Ты не должен стыдиться того, что сделал, как и того, что тебе это приятно", - как бы говорил он, даже не подтасовывая своё мнение, в общем-то. Был ли лучший способ расположить обиженного едва ли не на саму природу носителя обскура после всего, что тот пережил? Едва ли.
Взгляд от развалин, теряющихся за постепенно накрывавшей внешний мир темнотой, медленно оказался переведён на Бэрбоуна. Оба стакана простым жестом руки вернулись на стол, устроившись рядом с большой форменной бутылкой, пока потеряв интерес мага. Геллерт сделал несколько шагов в сторону гостя, наступив по ходу дела на стёкла своими красивыми сапогами с каблуком-платформой. Поскольку музыка более не игралао, в здании, как и за окном, было тихо - это стало едва ли не единственным, помимо их разного дыхания, голосов и ветра, что было слышно в принципе. Однако, оно не выбивалось, как-то нарочито удачно вписавшись в сложившийся антураж. В этой мелочи было что-то... очень необходимое. Почти показательное.
- Ты неплохо потрепал это место, - после недолгих размышление отметил Геллерт, стоя в шаге от Криденса, но не спеша совсем приближаться, как и прикасаться к нему тоже не спешил. Мальчишка пока не был готов к тому, что раньше нравилось ему, в чём нуждался. Да, нуждался до сих пор, но ещё не готов был принять это. Гриндевлаьду же всё равно, по большей части. - Внешне магией можно исправить всё, кроме смерти, в том или ином смысле. Однако... - он чуть развёл руками, уперев их о подоконник, - уже стемнело, можно утерять детали при восстановлении, что было бы весьма досадно, - подбирать правильные формулировки не сказать, что просто, потому волшебник не спешил ни распинаться, ни тараторить, ни давать приказов, ни упускать из виду то, что натворил обскур. - Здесь всегда поддерживается порядок, Криденс, как и соблюдают внутреннюю субординацию. Если ты что-то натворил, то это необходимо исправить, иначе это уже не порядок, - мужчина коснулся своих усов, достал из внутреннего кармана жилета некое подобие тёмной сигареты, которая зажглась от прикосновения, стоило ей оказаться в его пальцах. Затяжка, неторопливая и от части соответствовавшая слову "размышление", а заодно и "порядок, ознакомление, правила". Дым словно бы под линеечку выпущен за окно, потому в помещении на задержался - отсутствовавшие стёкла не препятствовали ни дыму, ни ветру. Спустя непродолжительную паузу Геллерт продолжил. - Расколотый фонтан бросается в глаза - это станет неприятной находкой поутру. Если приберёшь вокруг него за собой, то я распоряжусь выделить тебе комнату, как и добраться до цирка, когда ты сочтёшь это необходимым, - ещё одна затяжка, взгляд ненадолго скосился на гостя, после чего дым снова оказался выпущен всё туда же. - Что-то мне подсказывает, что ты, Криденс, не запомнил, как именно сюда добрался.

+1

16

Сгорбленные плечи Криденса заметно напряглись, когда он услышал шаги за своей спиной - едва уловимый скрип половиц и треск, с которым разбилось стекло под чужим каблуком. Он задышал быстрее, борясь с непонятным желанием обернуться, и попытался отодвинуться поближе к окну - точнее, к дыре, предполагающейся им. Тёмные глаза забегали от одной свалки камней к другой и, по мере того, как Гриндевальд говорил, всё полнее наливались каким-то больным отчаянием. Криденс чувствовал себя неразумным ребёнком, разбившим любимую родительскую вазу и получающим заслуженный нагоняй от строгого отца. Он был прекрасно осведомлён о том, что за любой провинностью следует соответствующее наказание, и часть его, должно быть, была готова к последствиям гораздо более болезненным и серьёзным, нежели то, что Криденс получил по итогу. Невыносимо унизительно - вот как это было. Он вспомнил о двухголовом льве и других магических хищниках, выступающих вместе с дрессировщиками на арене гастролирующего цирка: огромные животные с перекатывающимися мускулами под своей шерстью, выдающими сокрытую в них силу, вынужденные пресмыкаться перед своими хозяевами и выполнять нелепые трюки на потеху публике. Ложиться на спинку, чтобы получить заветный кусок мяса. Криденс всегда смутно сочувствовал им, наблюдая за представлением из за кулис.
Заявление Гриндевальда настолько ошарашило его своей неожиданностью, что, изумившись, Криденс наконец нашёл в себе храбрость повернуться. Когда он сделал это, покрасневшее лицо его выражало почти что обиду.
- Но сэр... - слабо запротестовал он, не уверенный, что Геллерт говорит всё это всерьёз.
Конечно, в его словах был определённый смысл. Криденсу следовало получше подумать о том, что он планирует делать до того, как врываться в дрезденскую резиденцию. Наверное, Гриндевальд был в чём-то прав, но Криденсу так не хотелось делать это. Ему было грустно, плохо, и очень хотелось прилечь. Как испуганное животное, действительно не привыкшее к дому и не очень понимающее, как себя вести в нём, он жаждал того, чего жаждет любой раненый зверь - тепла, еды, покоя и ласки. Он стал смотреть в сторону, желая как-нибудь скрыть своё лицо от чужого взора, и уловил в воздухе промелькнувший запах дыма. Не решаясь напрямую возразить из-за страха, что Гриндевальд прогонит его, Криденс мялся на месте, прожигая взглядом разрушенный фонтан и оттягивая время до неизбежного.
Он привык к физической работе - в ней не было ничего нового. Но согласиться означало полностью признать своё подчинённое положение.
Коротко взглянув на сигарету в губах Гриндевальда - поднять глаза выше не нашлось духа, - Криденс проговорил на грани слышимости:
- Я не знаю, как дойти до лестницы, - напомнил он, слегка протянув Геллерту левую руку. Кажется, то, что они недавно делали, называлось "аппарировать", но Криденс не был уверен, что правильно понимает значение этого слова. Ожидая, когда Гриндевальд догадается, что Криденс от него просит, он как-то тупо и растерянно пялился на свою протянутую вперёд ладонь. - Вы не могли бы..?
Чуть кивнув в сторону окна, Криденс всосал губу внутрь и снова стал молчать. Он надеялся, что Гриндевальд перенесёт их обратно к фонтану, и тогда Криденс сможет выполнить то, что от него хотят.

+1

17

Ещё одна неторопливая затяжка, пока взгляд направлен на развалины, но не сфокусирован на них. Кажется, только сейчас Геллерт начал осознавать, что именно произошло. Как и то, что это его вымотало. Не так-то просто фокусироваться на разрешении серьезных вопросов, от которых зависла судьба (в прямом смысле слова) мира. Не так-то просто не растеряться, не испугаться, сдержать себя и сохранить голову холодной, когда на твою резиденцию совершается нападение. Не так-то просто выдержать бушевавшего обскура рядом, когда ты знаешь, на что он способен, но совершенно не ожидал увидеть это ещё раз (когда бы то ни было, в принципе). Едва ли вообще возможно не устать от прикосновения этой твари к тебе, как и от момента соприкосновения, но не поцелуя с самой Смертью. Не так-то просто сохранить при этом лицо, воспринять, перенести, разрешить ситуацию, принимая при этом взвешенные рациональные дальновидные решения. И вот сейчас, выпуская дым в никуда, слушая внимательно всё, включая дыхание, но не вслушиваясь, как и не всматриваясь в Кридленса, Геллерт осознал это в полной мере.
Он мог бы простоять так ещё несколько минут, никуда не торопясь и расставляя в голове всё по-полкам, анализируя и сразу же избавляясь от лишнего, даже частично позабыв о том, что рядом находился Криденс, однако тот сам привлёк к себе внимание.
- Что? - то ли раздраженно, то ли устало, то ли отрешенно, то ли с непониманием глухо отозвался, покосившись на мальчишку. Правда, уже через несколько секунд взгляд  упал на его руку, там же и задержавшись. Ещё одна затяжка, секунда-две, мысль пришла-ушла. Нет, Гриндевальд всё понял. Но сделал, как это часто бывало, по-своему. - Нет, - коротко и непринуждённо. "М-м-м, я подумал-подумал, и решил, что нет", - прозвучало бы при других обстоятельствах. Было в этом и что-то строгое, и что-то игривое, и что-то вхарактерное, и поучительное. Гость, вообще-то, на самом деле даже не предполагал, насколько бы физически аппарация вымотала бы его, после всего-то пережитого, выпитого и просто по факту. - Оценишь масштабы своей работы, - волшебник кивнул на дверь, отвернувшись от окна и двинувшись в сторону выхода. Сигарета испепелилась в его пальцах, не оставив и следа от своего недавнего существования.
Если совсем честно, то Геллерту было даже любопытно посмотреть на разрушения, где таковые имелись, изнутри. Ведь шик-блеск здания никуда не делся, в то время как выбитые во многих местах стёкла, дыры в стенах и царившая за ними в силу времени суток темнота - это очень своеобразное зрелище. Не то, что волшебник будет стремиться повторить здесь, но именно то, что запомнит, дабы оно не повторилось. Это если упускать странности характера, ситуативность и формат отношений, который бы следовало построить с Криденсом с самого начала. Он не Грейвс, как бы хорошо не умел мимикрировать под него. Но знал Геллерт, как и умел, как и создал, куда больше Грейвса, теперь действительно будучи в состоянии дать обскуру то, чего не мог прежде, а потому был ему нужен, как ни крути. Если упускать психологию и сводить всё к банальной взаимной выгоде. Хотя такой вариант самому Гриндевальду не слишком нравился: некрасиво, не изобретательно, слишком сухо и просто. Магия способна на большее, а потому и связям стоило иметь более сложную структуру.

+1

18

Криденс вдруг понял, что задерживает дыхание на каждую новую затяжку Гриндевальда. Он ждал ответа, словно приговора о собственном помиловании, и едва заметно дёрнулся - вздрогнул, как от пощёчины или щипка, - когда расслышал нотки усталого раздражения в голосе Геллерта. Криденс не привык слышать "нет" от "мистера Грейвса" и не знал, что ему теперь делать с этим безапелляционным отказом. Исключая из памяти последний день в Нью-Йорке, "мистер Грейвс" всегда был с ним обходителен, нежен и мягок: новые перчатки, книги, сладости - конечно, Криденс никогда не просил ни о чём из этого, но ещё тогда смутно предполагал, что волшебник приволок бы ему что угодно, если бы это подогрело его желание работать лучше. Смотивировало искать ребёнка усерднее, старательнее и, главное, быстрее. Теперь Криденс уже знал, что его расположенность не была искренней.
И всё равно почему-то оказался не готов к этому короткому "нет".
На секунду или две он завис с глупо вытянутой перед собой рукой, будто не в силах сложить два плюс два, а затем, стиснув пальцы в кулак, наконец убрал её в брючный карман. Гриндевальд двинулся к выходу, и Криденс пошёл за ним - молча, отупело, словно привязанный на верёвочку ослик. Стараясь не отставать, он тем не менее держался на безопасной дистанции и шёл не сбоку, а немного позади. Свечи в коридоре не горели, электрических светильников, как решил Криденс по беглому огляду, в Цвингере не было. Комнаты за дверью библиотеки встретили их тишиной и убаюкивающей тьмой: Криденс слышал их шаги, отдающие лёгким эхом, слышал их рассинхронное дыхание, то, как бьётся, словно птичка, сердце за грудной клеткой, и боялся, что, если остановится, услышит что-нибудь ещё. Что, если в дворце были другие люди? Почему-то до сих пор это не приходило ему в голову. Он замешкался, параноидально посмотрев за спину, но не увидел ничего, кроме своей тени. Обскура, кажется, не было тоже: Криденс чувствовал его незримое присутствие, но не различал за чернильной темнотой коридора.
Прибавив ходу, Криденс нагнал Гриндевальда у лестницы. Снова стало прохладнее. Он посмотрел по сторонам, пытаясь понять, откуда дует ветер, и наткнулся на зияющую в потолке дыру - часть его, видимо, каким-то образом оказалась разрушена и, упав, повредила лестницу. Две ступеньки в середине ряда попросту отсутствовали, словно их никогда и не было. Придерживаясь за перила, Криденс осторожно переступил через них и слишком быстро преодолел оставшуюся половину. Заговорить он не осмеливался - даже как-нибудь озвучить свои мысли по поводу разрушений, которые оказался вынужден претерпеть дрезденский дворцовый комплекс. То, что он видел, одновременно и пугало, и отрезвляло его. До сих пор ему не приходилось вот так вот напрямую сталкиваться с результатами своей злости. Это лишний раз напомнило ему о том, насколько велика сила, заключённая в нём, и заставило встряхнуться при мысли о том, что было бы, не остановись он вовремя.
Криденс проглотил комок в горле и вышел на улицу следом за Гриндевальдом. Вблизи руины, оставшиеся от фонтанов и колонн, выглядели ещё более громоздкими и тяжёлыми. Всё произошедшее пару часами ранее вдруг стало казаться каким-то чужим, страшным и неприятным. Он напоролся ногами, едва не споткнувшись, на кусок какой-то статуи. Судя по всему, это была рука, левая или правая, но Криденс не имел понятия, какой из десятков белых нимф она когда-то принадлежала. А даже знай он об этом, всё равно не представлял, где искать её остальные части - или, хотя бы, вторую руку. Он наклонился, поднимая её с земли, и положил поближе к бортику фонтана. На вес рука оказалась куда тяжелее, чем, Криденс думал, она будет. Или это он слишком устал. Опустив голову, он поискал глазами ещё какие-нибудь камешки, напоминающие собой части некогда роскошного фонтана, и попытался сгрести их в небольшую кучку. Камни были мокрые от воды, противные и угловатые по своей форме, и, боясь оцарапаться, Криденс старался прикасаться к ним как можно меньше.
- Сэр? - позвал он вдруг негромко. Подождав, пока Гриндевальд обратит на него внимание, он спросил чуточку громче: - Никто ведь не узнает о том, что я здесь? Меня не... - он хотел сказать "убьют", но передумал, - арестуют?
Криденс посмотрел в сторону арки, на горизонт, пытаясь прикинуть, сколько примерно миль до ближайшего населённого пункта. Мог ли кто-нибудь услышать шум, который он поднял? Наверное, вряд ли. А увидеть? Криденс пока ещё не до конца понимал, что даёт волшебникам отмена Статута, и не очень разбирался в том, как работают органы магических министерств. Его прошлая встреча с этими "органами" была не особо-то приятной. Вдруг немецким аврорам уже всё известно и они спешат сюда, чтобы обезвредить его? Тогда он их, наверное, убьёт. А что потом?
Присев на корточки возде фонтана и повертев в руках ещё один более мелкий кусок статуи - кажется, это был чей-то нос, - он растерянно посмотрел на Гриндевальда в поисках поддержки.

+1

19

Как и Криденс, нарушать тишину Геллерт не спешил. Он даже не спешил окружать себя светом, пока они шли. Не горели свечи, не горели лампы (20-ые годы, цивилизация среди приматов!), лишь когда они приходили рядом пламя ненадолго вспыхивало, чтобы очертить дорогу, а два единственных видимых человека ни обо что не споткнулись. Что, впрочем, не создавало яркого освещения, лишь отбрасывая тени и заставляя глаза думать, что это какая-то нереальность: ни свет, ни тьма, а вспышки из и в.
На самом деле, Гриндевальд мог и совсем не против бы поговорить: ему было, что рассказать, было, о чём спросить. Но выбор пал на вариант "было о чём помолчать" - слова сейчас лишние, отвлекли бы, сбыли наблюдения Криденса, как и собственные в том числе. Не то чтобы Цвингер сочетался с разрухой, не то чтобы его древние стены, увешенные картинами, шторами и настенными светильниками, сочетались с банальной, не внутренней и не магической тьмой. Это не было сакральным - это было элементарно некрасивым и не сочетаемым. Потому то внутреннее, что было в каждом из них, должно было сохраниться ненадолго, а не разрушиться его словами. Ещё успеется.
Они вышли на площадку сквозь почти дыру, но почти - потому что двери всё-таки выстояли среди полуразрушенной стены. Сейчас было темно, звезд пока много не виднелось, да и в принципе город, познающий цивилизацию -  по-настоящему много их здесь и не бывало, никогда более не будет. На чвмомделе, в темноте Геллерт видел неплохо - угадайте причину - однако она же сжирала очертания, не позволяла рассмотреть последствия здесь и сейчас. Поутру оно покроется пылью, "остынет" и останется исключительно постфактум - свершившееся событие, смирившееся и привыкшие к тому, чем стало. Потому Геллерт зажег Люмос, отправил его висеть над фонтаном световым сгустком, освещавшим площадь не ярко, но достаточно, чтобы разглядеть детали и, что самое ценное, ни обо что не спотыкаться. Многие из поверженных статуй и кусков стен да колонн весили достаточно, чтобы их было проблематично поднять самостоятельно, без магии. Наглядность в каждой капле разрушения.
Неторопливо обвёл открывшуюся картину взглядом, сделав несколько шагов по площадке. Мелкие и не очень частицы то и дело попадались под ноги, нарушая привычную "гармонию" в виде идеальной кладки под ногами. Какой он всё-таки немец, а. Когда Бэрбоун обратился к магу, мужчина спустя несколько секунд отвлёкся на него, полу-обернувшись.
- Может узнать хоть весь мир - это ничего не значит. Я единственный, кто принимает здесь решения, - он с некоторой загадкой в голосе улыбнулся, полноценно повернувшись к гостю и, помедлив несколько секунд, сделал к нему пару шагов, присев рядом, только уже на остатки кладки фонтана, и не вплотную, сохраняя личное пространство мальчишки. Собрал руки в замок, уперев локти в колени.
- Я знаю, Криденс, что тебе пришлось... не сладко. У тебя ведь не было детства, не так ли? Настоящего, о каком обычно мечтают, пишут в книгах, рассказывают в маггловских сказках, да даже в этой ужасной Библии, в которую они поголовно верят, - неожиданно заговорил Геллерт, кончиком ботинка пнув камешек под ногой. - А это именно то, чего тебе хочется. Вот только ты успел вырасти, Криденс, как и существо внутри тебя, и его потребности выросли тоже. Ты хочешь, чтобы мир продолжал видеть в тебе ребёнка, которого не видел прежде, потакал и компенсировал упущенное, но он продолжает не видеть. Потому что для них ты больше не ребёнок, Криденс. Мир не интересует твоя боль. Мир вообще предпочитает... закрывать глаза на боль, пока по нему не ударят, как следует, - мужчина даже не заметил, как снова закурил. И это странно - вообще-то он не страдал от этой дурной привычки, прибегая к ней в исключительные моменты. Наверное, сейчас один из них, довольно очевидно? - Как распоряжаться этой истиной, как использовать её, кем рисовать себя в ней и чем отвечать - это то, что решать только тебе, Криденс. Но раз ты по какой-то причине сделал то, чего не делал никто прежде из таких как ты - выжил, то... значит, для тебя есть и место, и причина, - пока он говорил, периодически делая короткие затяжки, дым выходил из его рта, чуть освещаясь скудным светом, до тех пор, пока волшебник не замолк ненадолго, чтобы полноценно затянуться. - Ты можешь быть  мальчишкой, который моет тварей, показывающих шоу. Можешь обижаться на меня, на то, что осталось от мира, можешь положить все силы на то, чтобы стереть какой-то городишко с лица земли, потому что тебе под силу. Можешь прислушаться ко мне... это всё тоже решать тебе, Криденс. Но пока, как мне кажется, мир расположен к тебе куда больше, чем к другим. По крайней мере, готов компенсировать твою боль, что, знаешь, я встречаю очень редко... - то ли в рассуждениях, то ли скучая то ли подсознательно, то ли наглядности-урока ради, то ли игриво сделал движение палочкой, и одна из тяжелых частей разрушенной статуи, которую теперь Криденс поднять не мог, запарила над землей, а к ней подтянулись другие части. И нос, что был в руках  мальчишки, завибрировал в его руках, стремясь покинуть их и воссоединиться с тем, что на глазах вновь приобретало форму. Гриндевлаьд же наконец-то перевёл взгляд на Бэрбоуна. Очень странный взгляд, который едва ли тот видел прежде в своей замкнутой, ограниченной и полной тёмных красок жизни.

+1

20

Гриндевальд вновь оказался ближе, чем Криденс планировал: он сжался, будто бы готовый в любую минуту сорваться с места и убежать прочь, но не сделал никакого видимого движения, чтобы отодвинуться. Как олени, выходящие на открытый луг, чтобы подкрепиться, Криденс держал в напряжении каждую клеточку своего тела, каждый орган чувств. Малейший звук, источник которого он не смог бы определить сразу, любое резкое движение или вспышка света немедля привели бы его в действие - и расплата обскура не заставила бы себя долго ждать.
Ответ Геллерта заставил его задуматься. Он кивнул - несколько потерянно, как могло показаться - и, устав сидеть в столь неудобной позе, опустился на колени. Всё равно брюки уже были безнадёжно испорчены - придётся застирывать их, может быть, не раз и не два, прежде чем они вновь приобретут мало-мальски приличный вид. Сев, Криденс покрепче сжал в пальцах обрубок статуи и слегка закачался вперёд-назад, чувствуя себя не вполне хорошо. Слова Гриндевальда не давали полного ответа на его вопрос, однако мысль о том, что сила волшебника превосходит силы министерства настолько, чтобы не бояться их внезапного вторжения в его с Криденсом дела, была новой и интересной. В прошлый раз это не помогло Гриндевальду защитить его от нью-йоркских авроров. Но ведь в прошлый раз он и не был Гриндевальдом... в полном смысле этого слова. За последние месяцы Криденс многократно встречал его имя на страницах не только французских, но даже английских и немецких газет. Каждый писал, на что горазд, то откровенно сухо излагая факты о его побеге из МАКУСА, то в красках бросаясь расписывать угрозу, которую он представлял для современного магического сообщества. И как бы то ни было, все эти издательства сходились в одном - Геллерт Гриндевальд считался сильным и опасным тёмным магом. Международным преступником, если верить заявлению американского президента. Криденс не разбирался в политике, имея весьма посредственные представления о том, чем должна по сути являться эта обсуждаемая в каждой колонке "революция", но и не спешил преуменьшать талант волшебника, с которым столкнулся волей судьбы.
С другой стороны, те же газеты когда-то писали о его смерти в подземке Нью-Йорка. Глупо было верить каждому их слову.
Так и подмывало начать задавать вопросы. Спросить, а что будет, если авроры, ну, или кто-нибудь ещё всё-таки узнают. Криденс переложил кусочек носа из одной ладони в другую, пытаясь сформулировать в голове всё то, что его волновало, но Гриндевальд вдруг заговорил вновь. Он сидел совсем рядом, буквально, может быть, в трёх-четырёх футах от его лица, и неторопливо курил тёмную сигарету. Для мамы это тоже был грех. Но мамы больше не было, и некому было указывать, что грех, а что - нет. Криденс поймал себя на том, что наблюдает за дымом, как завороженный - тот слегка подсвечивал лицо Гриндевальда, расплываясь по воздуху горьким облачком. Огонёк на кончике сигареты отливал тусклым отблеском в правом, гораздо более ярком глазу Геллерта. Интересно, как много времени понадобится Криденсу, чтобы привыкнуть к его новой внешности? А на то, чтобы перестать вздрагивать каждый раз, как эти разноцветные глаза останавливаются на его лице? Криденс не знал, чем объяснить это странное чувство, но под их взглядом он словно бы оказывался совершенно обнажённым: на нём не оставалось ничего - ни одежды, ни даже кожи. Гриндевальд смотрел и видел его кости, пытающиеся удержать тьму внутри, видел его суть. Гриндевальд не делал ничего, а Криденс всё равно был готов умолять его прекратить.
Он не хотел вспоминать о детстве. Детство было одним из того множества вещей, что никто и никогда не сможет ему компенсировать. Никто никогда не станет петь ему колыбельные перед сном, никто не испечёт ему вкусный пирог на его десятый день рождения, никто не поцелует его перед тем, как отправить на школьный поезд. Он никогда не узнает, на какой факультет попал бы, и не похвастается своим первым успешным заклинанием. Ничего этого никогда не будет в его жизни, и Криденс не был уверен, что существовало хоть что-то, способное хоть на долю заглушить боль, вызванную этим смиренным пониманием. Миру действительно было плевать. Плевать было не-магам, закрывающим глаза на побои в семье Бэрбоунов, и плевать было магам, выкинувшим его, ребёнка, на помойку. Криденс ненавидел их всех. И боялся, думая о том, как много причастных к его страданиям людей он был бы согласен убить, предоставь ему такую возможность. Трудно забыть вкус крови.
- Я чудовище, да? - спросил он невпопад, чувствуя, как вибрирует обрубок статуи в руках. Он расцепил пальцы, и кусочек носа, поднявшись в воздух, закрутился в танце с другими обломками статуи. Запрокинув голову, Криденс смотрел, как разрушенное им произведение искусства вновь становится единым целым. Жаль, что с людьми это не работает так же просто. - Вы думаете, я чудовище? Мне понравилось убивать. Я хотел просто защищаться, но... - Криденс поднёс пустые теперь ладони к груди, потёр её сквозь рубашку, почти зацарапал, словно решил вдруг избавиться от боли, выдрав из себя сердце. Его незрелая психика не справлялась со всем, что на него свалилось. - Я хочу ещё. Почему я хочу ещё?
Он вздрогнул вновь, как от холода, фыркнул нервно и, быстрее, чем всё это успело перерасти в очередную истерику, мотнул головой. Прижал голову к плечу, вытянул шею и вновь вжал её обратно; сутулился и изгибался, словно ему было некомфортно в собственном теле - как крупному животному, помещённому в слишком тесную клетку. Гриндевальд был так близко, нужно было лишь немного подвинуться. Криденс смотрел то на его ботинки, то на его руки; почти не заметно - не поймёшь даже, если не знать, что за этим стоит - тянулся к Гриндевальду своим лицом в единственно знакомом жесте, когда-то приносившем ему утешение. Его тело искало защиту, которую знало; он хотел быть переубеждённым, как чересчур строгий к себе мальчик, напрашивающийся на похвалу перед взрослыми, хотел, чтобы его погладили по щеке и пообещали, что всё будет очень, очень хорошо - нужно лишь немного подождать.
- Когда вы искали ребёнка, мистер Грейвс... - он ошибся от волнения, сощурился, когда свет от парящего Люмоса упал ему прямо на лицо. Понимал, что сейчас совсем не время говорить об этом, но больше не мог держать в себе - почти тараторил, стараясь произнести нужные фразы быстрее, чем кончится запал. - Вы говорили, что мы должны помочь ему. Что времени осталось мало. Вы знаете, что делать, да? Знаете, что делать с обскуром? Я не хочу умирать. - Вновь споткнулся, осёкся, почти прикасаясь виском к чужому колену. - Я не хочу умирать, мистер Гриндевальд.

Отредактировано Credence Barebone (2018-06-23 14:20:57)

+1

21

Да, можно. Можно смело сказать, что Геллерт Гриндевальд - это не очень хороший человек. Жестокий, не без подлости; в чём-то мразь, в чём-то гад, в чём-то обманщик, в чём-то фанатик, в чём-то эгоист. Всё это имело место действительно в нём быть, но... какое оно значение имело сейчас и в принципе? Почему его должно волновать? Мужчина давно не задумывался над своим характером, над своей природой, над своей мотивацией. Он давно перерос это, теперь его интересовало другое. Он в самом деле был самым опасным человеком современности, опаснейшим из волшебников. Не только потому, что плох; не только потому, что силён; но ещё и потому, что не лишён хорошего, по-прежнему человек. О, а ели совместить это всё - получится гремучая, опасная и неоднородная смесь, в которой можно найти и объективное, и субъективное, и потеряться. Но почему всё это озвучено сейчас? Криденс. Так или иначе, оно описывало отношение и реакцию на Криденса. Как и её противоречивость при однозначности (очевидности, читаемости) всей приобретаемой выгоды.
Мальчишка очень живо реагировал на каждое слово, произносимое Геллертом. Маг видел это, знал, ощущал, не удивлялся. Он редко - почти никогда - говорил просто так, без смысла, отсылок или задевания ценного (болезненного) для собеседника. Слова - это тоже оружие, тоже средство, и Гриндевальд владел им весьма недурно. Там, где он находился сейчас, оказался именно благодаря словам, которые сочетал с действием. Потому и отслеживал, насколько точно озвученное им отзовётся в Бэрбоуне. Его он успел изучить от и до ещё в прошлом, теперь лишь дополнял образ новыми - самыми сложными - деталями. Которые, если честно, не были предсказуемы в полной мере. Неимоверно повезло с одним: обскурия связана с мальчишкой, она не мыслила отдельно от него, она являлась одной из его сторон; той, что представляла обиду и желания. Детали же... что же, ещё изучит, увидит, узнает. В дальнейшем. Криденс сам облегчил ему задачу, когда-то раскрывшись, потому терять много времени на это терять не придётся.
Когда юноша заговорил - до того, как это сделал словами - Гриндевальд притих, замер. Он смотрел не только глазами, но чем-то ещё, затерявшимся в магической крови и за одним из глаз. И проверял, и уточнял, и переворачивал страницы. Ему было всё равно, но при этом небезразлично - грань между данными синонимичными понятиями очень тонкая, и где-то между ними балансировал темнейший маг.
- В какой-то степени,  - он выпустил дым в сторону, опустив руку с сигаретой так, что та тлела, не мешая и не привлекая внимания. На удивление гармонично вписывалась в образ Геллерта. Быть может, подлецу в самом деле всё к лицу. - В какой-то степени в каждом скрывается чудовище, Криденс. Настоящий монстр, способный делать воистину страшные вещи, как и желать кошмарного. Только убийство - это не самое страшное, хоть и самое неисправимое из того, что принято называть злом, - он прищурил глаза, и промелькнувшая на лице тень улыбки, быть может лишь игра света, исчезла с его лица. - Они, Криденс, они сделали тебя тем, кого сами посчитали чудовищен. Но они не знают, кто ты есть на самом деле. Почему ты тот, кем стал. Не от природы, но по их вине, -  он затянулся в последний раз, ненадолго уведя взгляд на то, что через несколько секунд вновь истлело в его пальцах, словно бы и не было в них. - И это то, чего они боятся в тебе. Своей вины, породившей на свет силу, желающую лишь одного - убийства.
Мужчина хорошо знал повадки мальчишки, чего тот хотел, что значили те или иные его движения. Теперь мог их игнорировать - он больше не мистер Грейвс - и от части планировал так и поступать, но... Лишь от части. Криденс по-прежнему был ему нужен, его интерес как практический, так и искренний, так и, вы не поверите, идеологический, возрос. Если было то, что Геллерт мог дать Криденсу, не прилагая к этому излишних усилий, то ему не сложно это дать. От части оно даже льстило. Забавляло, развлекало, занимало, поглаживало, чесало самолюбие. А значит, хотя бы поэтому имело смысл. Геллерт Гриндевальд - не очень хороший человек, быть которым, впрочем, никогда и не стремился. Как и плохим.
Когда его назвали не тем именем, маг вышел из своих раздумий, в которые успел провалиться на несколько секунд, пока всматривался в мальчишку. Его лицо не осталось каменным: брови немного вздёрнулись, после опустившись. Нет, ничего удивительного в этой оговорке, что не мешало ей теперь звучать и ощущаться... странно. Как и символизировать более широкий спектр вещей, к примеру: обскур вновь его. Остаточно. С концами. Его потребности, как и готовность принимать, не изменились.
Взгляд мага замер, внутри тоже что-то замерло. Не от страха, не от ожидания нападения, не защиты ради. Просто... на какой-то момент его почти осенило: как в том, кто должен быть мёртв, кто существует смертью, кто способен лишь убивать, может быть так много живого? Столько рвения, примитивного, инстинктивного, первородного желания жить? У того, кто был наделён магией, но кого лишили её, сделав чудовищем. У того, кто видел лишь жестокость и насилие, будучи готовым теперь принять внимание человека, причинившего боль (показавшего, что бывало иначе; не только как дома у фанатичной мамаши). Насколько сильно это желание жить? Если честно, Гриндевальд поставил бы под сомнение, что его желание столь же сильно. Отчаяние, безнадежность, беспомощность при всей мощи твари внутри -  как можно было не разглядеть это прежде, и как удивительно было разглядывать это теперь. В самом деле удивительно. Гриндевальд, которому всё равно, но который не равнодушен, умел видеть прекрасное и различать чудеса. Криденс, Криденс - одно из них, пусть и отличное оттого, что принято считать чудом.
Он наклонился вперёд, коснувшись головы Бэрбоуна рукой чуть нижу виска. Пальцы еда отдавали ароматом чего-то похожего на табак - у магов свои преференции, в которые не имеется смысла вдаваться сейчас.
- Все когда-то умирают, Криденс. Ещё никому не удавалось избежать встречи со Смертью, рано или поздно, - если не верить легендам вроде тех, что гласили о живом-который-век-подряд Фламеле. От части, Геллерт в них верил, однако не считал тем, на чём следовало держать фокус своих стремлений. Важен не срок, а его наполнение; Фламель давно исчерпал своё смысл. Геллерт же, работая и творя во имя будущего, не цеплялся за него, стремясь насытить настоящее. - Но я знаю, как отвести Смерть от таких как ты. Как выкрасть у неё ещё время. Дать возможность прожить жизнь особенным, исключительным образом, однако жить, Криденс. У тебя не должно было остаться этой жизни, потому я искал ребёнка - чтобы дать ему это время. Однако в тебе её оказалось гораздо больше, чем в других и ты... ты дождался меня. Того, кто знает, что делать с тем, что лишает тебя единственной невозвратной единицы, - он опустил руку до шеи, сильнее наклонившись и чуть подтянув мальчишку так, чтобы коснуться его лба своим. Знакомый жест, который теперь нёс куда больше, чем прежде. Куда больше... правды. - И как не тратить то, что отведено, на страх. Также, как это делаю я. Ты знаешь это, Криденс, - почти шёпотом, хрипловато и в самое нутро.

+1

22

Криденс слушал, словно преданный религиозный последователь: покаянно склонив голову, ничего не переспрашивая, не перебивая, едва отваживаясь на вдохи. Дышал он загнанно и тяжело, как после долгой погони, впитывал в себя каждое слово Гриндевальда, как очень хорошая, податливая губка - воду, и не слышал ничего, кроме хрипловатых после курения переливов его голоса. Нового голоса, к которому Криденсу ещё только предстояло привыкнуть, но которому он уже готов был доверить всё то последнее, что у него было. Гриндевальд был его спасителем. Гриндевальд был надеждой, о которой Криденс больше не осмеливался даже мечтать, Гриндевальд был его последним шансом выбраться на поверхность и глотнуть долгожданного воздуха. Гриндевальд мог дать ему ответы на все те вопросы, что не позволяли Криденсу спать кошмарными ночами. Не имело никакого значения, считал ли маг его чудовищем - теперь он принимал его таким, каким Криденс был: сломленным, больным и более опасным, чем большинство высококвалифицированных авроров. Ничего больше не имело значения, кроме одного - у Криденса вновь было что-то, во что он мог верить.
Как приятно было переложить ответственность за свои муки на кого-то другого. Как приятно было поверить в то, что зло, взращенное в нём, было посажено чужими руками. И этим рукам рано или поздно придётся пожинать то, что они посеяли. Криденс заставит справедливость - такую, какой он её видел - восторжествовать. А ещё - однажды обязательно заставит американское правительство пожалеть о том, что вместо помощи предложило нацеленные на поражение волшебные палочки. Криденсу казалось, он помнит их всех. Не только высокомерного сына Генри Шоу, не только свою фанатичную мать и среднюю сестрёнку. Всех, кто когда-либо - по злому умыслу, по неосторожности, по глупости - причинил ему боль. Кто бы мог предположить, что жизни стольких людей будут зависеть от настроения недолюбленного мальчика?
Он прижал руки покрепче к груди, словно молился своему старому-новому богу, и, стоя на коленях перед ним, тянулся за тёплой, слегка отдающей горьковатым запахом рукой. Криденс нуждался в прикосновениях, в близости, которой он был столь долго лишён и на которую, ему казалось, он теперь имел полное право претендовать. Не думая о том, как это выглядит со стороны, он ластился щекой к дарующей благодать руке, пока та вдруг не переместилась ниже. Криденс вытянулся в струнку, позволяя слегка приподнять себя поближе, и, боясь задохнуться, быстро-быстро задышал ртом. Как у него, должно быть, бился пульс! Криденсу казалось, он слышит его толчки даже внутри своей головы; он рвался наружу в артерии на шее, там, где ещё лежали пальцы Гриндевальда. Тудум, тудум. Его жизнь, всегда висевшая на волоске, наливалась, трепетала, буйствовала в каждой клеточке тела Криденса. Он выжил. И он выживет снова, даже если для этого придётся вцепиться в жизнь когтями и зубами.
Или убить кого-то другого.
- Да, сэр, - на выдохе шепнул он, чувствуя, как сладкие слова Гриндевальда заползают в его голову изворотливыми змеями. Клубятся, шипя, внутри его черепа, заполняют собой каждый дюйм, каждую мысль, вытесняют, прогоняют прочь любые обрывки ясности, любые предостережения. Как слепой, которого впервые взяли за руку и согласились провести сквозь полную опасностей дорогу, Криденс доверчиво завторил: - Я дождался.
И теперь всё может быть по-другому. Теперь у него есть будущее.
Смутившись, Криденс слабо взялся за руки Гриндевальда и прислонился виском к его плечу. Он смотрел на возвышающуюся у фонтана скульптуру, собранную из бесконечного множества мелких кусочков, смотрел на развалины арок и колонн, которые ещё только предстояло восстановить поутру, но больше это не вселяло в него страха. Он закрыл глаза и, полностью расслабившись, успокоенно обмяк в чужих руках.
Обскура рядом не было.

+1


Вы здесь » Phantastische Tierwesen: Vorzug » ОМУТ ПАМЯТИ » Тьма тянет и тянется; к погрому и Тьме [06.04.1927]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC